– Со всем уважением к лорду Кроули, – сказал Браунинг, – он потерпел серьезный финансовый крах, когда рудники закрылись. Его, по-видимому, сильно подвели его бухгалтеры. Мне сказали, он потерял свыше миллиона фунтов стерлингов. Вполне естественно, что он был вынужден экономить.
– А вы не думаете, что, едва вернувшись в Англию, этот ублюдок нанял нового дворецкого? – спросил я.
Браунинг ненадолго задумался:
– Вполне может быть, – сказал он, и в его голосе не было злобы.
– Разве это не типичный для богачей способ экономить в трудную минуту, мистер Браунинг? – сказал я. – За чужой счет?
– Сэр, это же риторический вопрос?
– Нет, не риторический.
– В таком случае, – сказал Браунинг со своим всегдашним непроницаемым выражением, – я предпочту не высказывать своего мнения, сэр.
– Вы молодец, мистер Браунинг, – похвалил Толли. – Чрезвычайная сдержанность – это качество я ценю в камердинере больше других. Не дадим коммунистической пропаганде разрушить освященные временем взаимоотношения между джентльменом и его слугой. Зачем кусать руку, питающую тебя?
– Именно, сэр, – поддакнул Браунинг.
– Ну и ну, не знала, что вы такой сноб, Толли, – сказала Маргарет.
– Тут дело не в снобизме, – возразил Толли. – Просто мы с мистером Браунингом признаем необходимость поддерживать… ну, скажем, договоренности между камердинером и джентльменом, которому он служит. Разве не так, мистер Браунинг?
– Истинно так, сэр.
– Великолепно! – от самодовольства.
Толли прямо-таки лоснился.
– Я только хочу сказать, – не унималась Маргарет, – что вокруг этого костра все равны. И вы не обязаны говорить кому-нибудь «сэр» или «мисс», разве только сами этого хотите. И вы не обязаны ждать, когда к вам обратятся с вопросом, прежде чем заговорить. И вы вправе высказывать любое свое мнение. Это понятно?
– Прекрасно, – обрадовался Браунинг. – Большое спасибо, мисс. В таком случае мне очень хотелось бы узнать, как вы заинтересовались изучением антропологии. Я и сам в некотором роде этнограф-любитель, пристрастился, когда путешествовал с лором Кроули по Африке.
– Думаю, у нас это семейное, – ответила Маргарет. – Мой отец был антропологом. Занимался южноамериканскими индейскими племенами, например племенем яномама, обитающим в Бразилии, в долине Ориноко, у северной границы с Венесуэлой. Мама умерла, когда я была совсем маленькой, поэтому папа брал меня с собой в поле. Там я в детстве провела немало времени. Так у меня появился интерес к местным жителям.
– Это очаровательно, мисс, – восхитился Браунинг.
Так мы скоротали вечер – сидели у костра, курили, пили кофе и коньяк, рассказывали о себе, смеялись. За день мы поднялись на порядочную высоту, ночью стало даже холоднее, чем мы ожидали, поэтому мы поддерживали достаточно высокое пламя в костре. От этого пламени в темном небе разлетались тысячи искр. Несмотря на большие различия между нами – пол, возраст, раса, национальность, – нас сближала общая забота о la niña bronca. Несколько часов назад мы наблюдали, как она в воде ожила, это было как таинство крещения, и мы чувствуем себя ее приемной семьей. Я пытаюсь представить себе ту дикую, древнюю жизнь, которую ведет ее народ в тайных глубинах этих запретных гор, жизнь, к которой мы хотим ее вернуть. И когда я об этом думаю, меня переполняет гнетущее ощущение, что праздничная идиллия, которой до сих пор предавалась наша «невзаправдашняя» экспедиция, подходит к концу.
Эти последние фразы сегодняшней записи я заканчиваю на койке в палатке, которую я делю с Толли и Браунингом, или, скорее, они ее со мной делят. Что до удобств, то палатка хоть самому императору Максимилиану впору – к ойки застелены тонким бельем, имеются складной столик и кожаные, тоже складные, стулья, керосиновые фонари дают достаточно света, чтобы писать. Мои товарищи уже уснули и тихо посапывают. Вокруг тишина. Только девочке, наверное, снятся кошмары, потому что из ее вигвамчика слышатся то улюлюканье, то леденящий душу жалобный плач, то какая-то песня на древнем языке. День сегодня был длинный и очень утомительный. Надо поспать.
Даалкида агуудзаа. Это было много, много лет назад. Ей снилось, что сестра Це-гуюни моет ее для церемонии вступления в возраст, а она сама, пока сестра ее моет, тихим нежным голосом поет песни взрослой девушки: О, Женщина-в-белой-раскраске, матерь апачей! Уже три тысячи лет, уже двести поколений живешь ты среди нас – ты и мужчина, и женщина, ты и ребенок, и старик, ты и охотник, и плодовитая мать; одетые в тяжкие шкуры мастодонтов, брели мы за тобой через бескрайние замерзшие равнины Сибири…
