Хмель и Солод старались показать, что погружены в дела, однако бокал, протёртый в пятый раз, и долгие попытки разбудить уже проснувшегося гостя, намекали, что братья взволнованы. При всей строгости, зная нас с самого детства, хозяева харчевни относились к нам с большей теплотой, чем к собственному непутёвому отцу. Тот часто жаловался, что они отказывают ему отпускать спиртное в долг. Братья же придерживались тех архаичных представлений, что
Сестра кивнула, поднимая тряпку с пола. В гробовой тишине покончив с уборкой, она сухо попрощалась с братьями Хмелем и Солодом. Понуро опустив голову, Ада прошла к выходу, стараясь не привлекать моего внимания. Но я заметил. Бурое пятно под правым глазом, наливающееся синеватым оттенком.
Путь до дома проследовали молча, что было совсем на нас не похоже. Обыкновенно мы с сестрой не испытывали трудностей в общении, пусть оно и не было таким, как детстве.
Теперь же мне этого не хватало. Чувствуя, что за синяком под глазом таилась неприятная история, которой Ада не хотела со мной делиться, я не решался спрашивать напрямую. Спросить, означало добровольно нарваться на ложь или грубость, а вероятнее всего, и на то и на другое. А потому я ничего не сказал, теряясь в самых разных догадках.
Во-первых, это не могли быть братья в харчевне. Хмель и Солод, несмотря на кажущуюся грубость, были людьми мягкими, пусть и старательно это скрывали. Вредило делу. Оно и понятно, как можно быть мягким и обходительным, когда вопрос касался взбунтовавшегося забулдыги, норовящего поднять шум. Спокойными разговорами здесь не ограничишься. В ход шли вещи куда убедительнее — большие кулаки.
Во-вторых, произошло это событие точно во время работы. Когда я заходил утром, то даже намёка на фингал не было. Сестра пусть и выглядела обеспокоенной, что легко объяснялось переживанием за матушку, но ничего необычного я не заметил…
Из этого следовало, что несмотря на работу, где иной раз и в туалет не отлучишься, с сестрой произошло нечто странное именно в тот момент. Будь это внезапная потасовка со случайным гостем, то Аделаиде ничего не стоило бы перевести проблему в область
— Во сколько обошлось лечение? — спросила Ада, когда мы уже стояли в дверях.
Несмотря на нависшую проблему, с лёгкостью отрывавшую от реальности, она продолжала твёрдо стоять на ногах, не забывая, что за всё приходится платить. Мысль, которая начала бы беспокоить меня с третьим напоминанием о долгах со стороны господина Иезекиля, волновала Аду с первого дня. Скупо описав, как прошло шаманство, я слабо пожал плечами.
— Значит, безумно дорого. Даже один подобный сеанс для нас — непозволительная роскошь. Но мы скоро вернём долг, я позабочусь об этом…
Последняя фраза была произнесена приглушённо, с нараставшей из глубин яростью. А конечные слова и вовсе ставили точку в вопросе оплаты. Войдя в дом и сразу пройдя на второй этаж, мы аккуратно отворили дверь в матушкину комнату. Запах благовоний до сих пор держался в воздухе, и не думая улетучиваться несмотря на открытое окно. Полотенца оказались спихнуты на пол, как и подушка с одеялом.
— Дети мои, это вы? Подходите, не бойтесь.
Матушка таяла у нас на глазах, словно комок снега в двадцатиградусную жару. Губы сестры на мгновение дрогнули, но улыбка заслонила собой волнение. Аделаида всем своим видом демонстрировала, что собрана и переживать не о чем, но тем не менее руки её были сжаты в кулак. Костяшки пальцев побелели.
— Демиан сказал, что днём вам нездоровилось, но всё обошлось: господин Иезекиль позаботился о вашем самочувствии.
— Очень мило с его стороны. Замечательный лекарь.
Матушка изобразила подобие улыбки, которую мы с сестрой сразу же подхватили.
Обняв, убедили её отдохнуть, передав нам заботы об ужине и топке дома. Сами же, подкинув дров в печь, без всякого ужина отправились спать. Утомление последних дней вылилось в тотальное бессилие. Рухнув на кровать, я сомкнул глаза. По шуму в соседней комнате, догадался, что Аделаида сделала точно так же. В доме потухли свечи.
***