Дихотомия полностью

Отхлебнув, тот издал довольный звук: нечто среднее между урчанием зверя и кашлем собаки. Морщинки на лбу разгладились, а хмурое выражение сменилось улыбкой. Старик был навеселе. Лучшее время, чтобы поднять волнующий вопрос…

— Господин… я впервые обращаюсь к вам с подобной просьбой… Поверьте, если бы не крайняя нужда, я бы никогда не посмел…

Старик поднял правую бровь, сощурил глаза, дёрнул ухом. Он даже отставил в сторону кружку, посчитав, что ради такого привычка подождёт. Старик был весь внимание.

— Так вот, смею просить у вас, за долгую и неустанную службу небольшую прибавку к…

— Прибавку? — прервал меня тот, вдребезги разбив заготовленную фразу. — Прибавку к работе?

Помявшись на месте, старательно подыскивая нужные слова, я посмотрел так твёрдо, как только мог. Для этого мне пришлось завести назад руки, до боли сжимая пальцы. Боль отрезвляет. А сейчас из нас двоих я должен быть трезв. Трезв и решителен.

— Не только работы, господин. Конечно, я готов трудиться больше положенного, но за отдельную плату. Дело в том, что моя матушка тяжело больна. И мне необходимы дополнительные деньги. Другими словами… Господин, я прошу повышения!

Секунда, возникшая между просьбой и готовым сорваться со старческого языка ответом, показалась мне вечной пыткой, полной одновременно большой надежды и крохотного шанса на успех. Потупив взгляд в землю, я готов был услышать в свой адрес всё что угодно, вплоть до оскорбления, но чего я не ожидал получить, так это бурного, неистощимого смеха.

Старик впал в истерику. Он смеялся так громко, что спугнул всех рыб в реке. Никогда мне ещё не доводилось видеть такого неистовства, граничащего с помешательством. Смех, с хрипом вырывавшийся из раздражённой гортани, оглушал подобно взрыву.

Я побледнел. Ладони за моей спиной стали иссиня-чёрными.

***

Старик мирно похрапывал. Кружка, опрокинутая набок, зияла пропастью. Опустошённым чувствовал себя и я, будто глоток, сделанный стариком, отнял частицу моей жизни. В некоторой степени так и было — я горбатился здесь за гроши, убивая здоровье. Пройдёт немало лет, как руки мои вконец огрубеют, а я не буду способен ни на что, кроме отрывания голов дохлым рыбам.

Хотя кого я обманываю? Я уже ни на что не способен.

Раздался женский крик. Поискав глазами источник шума, я ничего не обнаружил, и только по повторному крику понял, что звуки доносятся из-за угла.

Как же не вовремя! Ещё и энергии почти не осталось…

Повернувшись в сторону дремлющего старика, я в сердце махнул на него рукой. Едва ли от пьяного будет толк. На цыпочках продвигаясь к месту, откуда доносился шум, я держал перед собой нож, на котором в солнечных лучах поблёскивали частички чешуи. Крики раздались повторно. Я отчётливо различил звуки борьбы. Девушка оказалась не из робкого десятка.

Отбросив осторожность, я перешёл на бег. Выскочив на неприятелей из-за угла, застыл на месте. Двое громил, каждый в три раза больше и выше меня. Обстоятельство внезапной встречи меня настолько шокировало, что я чуть было не выронил нож, поймав его с третьей попытки. Заслонив собой девушку, принял боевую стойку. Или нечто, на неё похожее. Ноги подкашивались. Руки тряслись. А дыхание сбилось настолько, словно я пробежал не один километр.

— Не двигайтесь! Предупреждаю лишь раз!

Окинув презрительным взглядом чешуйчатый нож, громилы медленно закатали рукава. Я приготовился к худшему, ища глубоко внутри остатки Теневой магии. Но, прежде чем я успел что-то предпринять, мощным ударом меня прижало к земле. Я потерял сознание.

Чёрный коридор, где шаги гулким эхом отскакивали от стен, был бесконечным. Пусть я и шёл прямо, не имея даже слабой возможности заблудиться, чувство, что мне удалось потеряться, не покидало меня ни на миг. Вокруг ни ветра. Свечи на стенах погасли. Аромат исчез, воск застыл в выражении глубочайшей скорби (если приглядеться, то очерченные линии походили на тысячи лик), но несмотря на это, я отчётливо знал, куда держу путь. И, что ужаснее, различал под ногами хруст осенних веток.

Нет. Не веток. Костей…