Дихотомия полностью

Пальцы сводило судорогой, на фоне которой тремор после убийства казался лёгким недомоганием. Здесь я хотя бы мог скрыться от расследования, ведь даже Стража старалась не соваться в такое мерзкое место, как рыбные доки. Что, несомненно, было на руку жадному старику.

По прошествии времени, разобрав воспоминания по полочкам, я пришёл к единственному разумному решению, что Стража действительно погибла от моих рук. Осознание это нисколько не облегчалось тем, что я находился немного… не в себе. Состояние ли аффекта, адреналин, внезапно ударивший в голову, или пробудившееся желание протянуть подольше повлияли на меня, но однозначно можно сказать — нож, поразивший врагов, держали мои руки.

Не успел я отвлечься от одних воспоминаний, как нагрянули другие: перед глазами вновь всплыло осунувшееся лицо матери. Хворь, завладевшая её телом, уже стала полноправной хозяйкой некогда здорового организма. Впалые щёки, возбуждённый лихорадочным блеском взгляд, потрескавшиеся губы, и самое ужасное, испещрённое серыми полосами лицо. Уложенная в постель, матушка неотрывно смотрела в черноту потолка, стараясь не шевелиться. Любое движение доставляло неимоверную боль.

— Я зайду через пару дней, — сказал нам на прощание господин Иезекиль, закрывая дверь в матушкину комнату. — К этому моменту вам необходимо дать ответ. Лечение выйдет недёшево, и лишний раз волновать больную… Впрочем, вы уже взрослые и понимаете, к чему я клоню… Главное — не затягивайте. С каждым днём ей будет становиться только хуже.

Проводив лекаря, мы с сестрой, не глядя друг на друга, разбрелись по своим комнатам. Перевязав рану, я отправился в рыбные доки, где со всем усердием принялся за работу. Её можно охарактеризовать следующими словами: рыба… была… всюду… Чего я только с ней не делал: очищал от грязи, сдирал чешую, отрезал голову, вычерпывая гнилые остатки из туловища, и наконец, кромсал ровными дольками, бросая в какую-то перемалывающую машину. Рыбный паштет. От одного вида на него начинало мутить. Стараясь не дышать, я проводил подобную операцию день за днём, всё больше поражаясь, насколько меня хватает. Я возненавидел рыбу: живую ли, мёртвую, с чешуёй или голую. Стоило мне представить, как руки обхватывают склизкое тельце, как судорога проходила по шее, застывая в горле. Но это была работа. И она, пусть и скверно, оплачивалась. Старик не баловал меня щедростью, но с охотой закрывал глаза на то, что я был магом Тени. Сдаётся мне, что будь я хоть отпрыском Тьмы, он бы и на это закрыл глаза, разве что плату понизил втрое. Всё-таки когда дело касалось денег, старик был всеяден, беспринципен и значительно опережал своё время. Он смотрел на вещи с точки зрения выгоды, и не заблуждался насчёт суеверий, считая, что это очередная попытка выманить у него средства на безделушки, что торгуют безродные детишки.

В остальном с ним не было никаких проблем. Он мог задержать оплату, якобы забывая, что сегодня тот самый день, когда его карман становился тоньше, а затем с большим неудовольствием выуживал пару монет, словно я не своё, честно заработанное, получаю, а обворовываю старика средь бела дня. Он ещё долго не разжимал дряхлой руки, сплошь покрытой морщинами, а когда монеты, наконец, оказывались у меня, то они были раскалены докрасна. Дед в прошлой жизни был огненным магом. Сейчас, когда магия почти покинула его, максимум на что тот был способен — подогреть чайник. Прижимаясь иссохшей рукой к чугунной поверхности, он добивался нужной температуры, и порой, в особенно хорошие дни, когда злосчастная подагра его отпускала и настроение поднималось, старик приносил и мне чашечку зелёного чая. Благоухающий аромат на мгновение прерывал рыбный запах. И как бы я ни старался растянуть момент отдыха, старик вскоре возвращался с угрозами. Нет, он не угрожал увольнением. Это для него было слишком невыгодно. Старик угрожал ночными сменами. В рыбных доках нет ничего хуже, чем работа сверхурочные без доплаты.

Близилось время обеда. Старик уселся на суровую деревянную скамью, шире расставил ноги и, повернув лицо по направлению к солнцу, захрапел. Вокруг только и слышны были, что касание ножа о чешую, да мирное похрапывание.

— Демиан, сорванец, принеси мне выпить!

Старик был верен своим привычкам, в обеденное время сдабривая горло глотком вишнёвого эля. Меня и самого неоднократно тянуло попробовать его на вкус, но страх пересиливал любопытство. Лишь однажды мне довелось испить его, да и то, по предложению Хмеля. Тогда напиток показался мне до дури кислым, и я выплюнул всё, что взял на пробу. Возможно, у старика иной год выдержки, иначе я не могу объяснить, что же он за человек такой, что пьёт эту бодягу литрами…