— Ну как же… Ваша история про Хворь. Это ведь уловка? На самом деле, Хвори в городе не было очень давно. Это не могла быть она, её изгнали несколько лет назад слуги Инквизиции…
Опустив уголки рта, господин Иезекиль выдохнул:
— Демиан, мальчик мой. Мне нужно тебе кое-что показать…
***
Не знаю, от чего я сильнее бежал: угрозы увольнения, опасности быть пойманным для допроса, или же, увядающего лица матери, на котором явственно проступила болезнь. Хворь. Несомненно, это была она. И господин Иезекиль, произнёсший диагноз по слогам, выждал значительную паузу, прежде чем озвучил оставшийся срок: две недели. Ровно столько болезни требовалось, чтобы напрочь сжечь тело в агонии. Конечно, ужасное событие можно было оттянуть. Отсрочить, поддерживая в организме жизнь в доступных пределах. Для этого требовалось дорогостоящее лекарство. Настолько дорогое, что, продав дом и оказавшись на улице, мы смогли бы оплатить не больше десяти процедур, подаривших дополнительно от года до полутора лет. Не ахти какой срок, учитывая, что наша семья не относилась к знати, а значит, оказаться на улице мы могли куда быстрее, чем иные — вдребезги напиться. И всё-таки пусть надежды на выздоровление не было, но цепляясь за шанс отсрочить неизбежное, мы с сестрой направились на службу. Она — в харчевню, а я в квартал Рыболовства, на рыбные доки.
Прочтя в глазах сестры решимость, я в глубине души надеялся, что Ада не станет возвращаться к прошлому занятию. Утешало, что двое Стражей, как ни мерзко мне было об этом думать, уже никогда не смогут причинить ей боль или задёшево купить её честь. Значит, мне нужно самому позаботиться о заработке и добыть деньги на лекарства. Поэтому я впервые за всё время, удачное оно или нет, попрошу прибавку к зарплате. Я трудился упорно, долго и без перерывов на обед, а потому заслужил несколько монет сверху. Финансовое положение это едва ли исправит, но для начала мне нужно было хоть что-то сделать, пока я не подыщу идею получше. Позволить матушке умереть от болезни я и думать не смел. Сама мысль об этом была хуже калёного железа, приставленного к телу.
В нос ударил солоноватый запах, возвестив о приближении к рыбным докам. Невольно поморщившись, я принялся дышать ртом, свыкаясь с позабытым за единственный выходной ощущением. Когда-то давно я любил рыбу. Её запах, текстуру и даже обилие костей. Зажаренная на сковороде, она расточала приятный аромат, заполонявший скромным уютом небольшую кухню. Погрузив вздрагивающие от трепета пальцы в тёплую тушку, разрывая блюдо на мелкие волокна, я подолгу смаковал на губах её вкус. В руках матушки любая рыба превращалась в деликатес. Чудесное было время, пока я… Пока я не устроился на работу.
Правильно говорят: чтобы возненавидеть то, что любишь, посвяти этому больше времени, чем необходимо. Рыба, бывшая для меня символом счастья, внезапно стухла, покрылась коростой из привычки и обрела тошнотворный запах. Отныне меня от неё только воротило.
С болью вспоминая, на какие жертвы приходилось идти сестре ради заработка, я запихнул своё отвращение куда подальше, там, где не доносится звон медных монет. А с ним же и боль в боку, нараставшую мигрень и следы хронической усталости.
— Демиан, где тебя Тьма носила? — проревел гнусавым голосом старик. — Ты, мало того, что пропадаешь на день, так ещё и умудряешься прийти к обеду? Высечь тебя мало, да рука не поднимается: едва ли мёртвым ты станешь трудиться лучше. А вот будь я некромантом…
В горле прошлась засуха. Слёзы обиды и те, высохли.
— Но… Господин… Мы ведь договаривались… — неуверенно напоминал я, опуская пристыженный взгляд. Старик побагровел. Взяв леща за хвост, он ударил им по ящику.
— Спорить со мной намерен, мальчишка? Кто ты такой, чтобы я с тобой договаривался?
А затем, будто задумавшись, спросил:
— Неужели, прошёл-таки Испытание?
Хитрые глазки блеснули, ожидая ответа. Конечно же, он обо всём помнил. Но лишь тогда, когда ему это было удобно. Хотелось мне бросить, что пройди я Испытание, то ноги моей в этом квартале не было бы, но неудача учит нас затыкать рот, послушно кивая сильным мира сего, даже если это дряхлый старик, выживший из ума на закате лет.
Я молча помотал головой.
— То-то же! Ни на что больше, как чистить рыбу, ты не годишься. Благодарен должен быть, что не уволил. Держу тебя из одной только жалости! Но ещё раз вздумаешь надуть старика и вылетишь отсюда как пробка из задницы!
Старик смолк, с ухмылкой представляя, какое это могло быть дивное зрелище, а затем проковылял прочь. О повышении в этом году можно было не заикаться. В лучшем случае мне добавят работы. Бесплатно.
***
