Дихотомия полностью

Глупец! Стоя здесь, я просто теряю время. А ведь счёт уже шёл на часы, если не на минуты.

Из домов лениво посыпались люди, проснулись звуки, встрепенулись запахи, в хаотичном порядке заполняя пробудившийся город. Сонные хмурые лица появлялись из раскрытых дверей, по улицам разносился топот ног. Становилось небезопасно.

Пламя свечи колыхалось на кухне, делая неподвижный взгляд Аделаиды ещё более угрожающим. Она смотрела не на меня, а будто бы вглубь, проникая несколько в смысл услышанных слов, а в самую суть вещей. С последним словом свеча погасла. Не было нужды зажигать новую, ведь на улице давно рассвело. Аромат тлевшего воска долго висел в воздухе. Меня ожидал трудный разговор. Я никогда не видел Аделаиду такой. Казалось, что она стала старше на десять лет. Пролегли глубокие морщины, впали щёки, сжатые губы тянулись вниз. А ещё этот взгляд… От него холодело в груди, хотя лоб то и дело покрывался испариной.

— И что ты намерен делать? — спросила она, скрещивая пальцы на руках.

Плохой знак. Недвусмысленный жест. В таком настроении даже погода могла испортиться.

— Выспаться.

Повисло молчание. Находись здесь хоть сотня свечей, они бы разом потухли. А так, в комнате всего лишь стало тяжелее дышать. Воздух словно налился свинцом. Горло жгло.

— Издеваешься?! — взревела Аделаида, вскакивая из-за стола. — Всю неделю где-то шляешься, таскаешься за какой-то девкой, а утром возвращаешься и заявляешь, что сбежал с тюрьмы? Демиан, что с тобой происходит?!

Я и сам не знал, что со мной происходит. Меня окружали десятки вопросов без единого намёка на ответ. Некоторые вещи я стал принимать как данность, и только взглянув на ситуацию через призму сестры, вмиг понял, насколько плохи мои дела. Я словно протрезвел, со всей ясностью понимая, что выхода нет. Я не только не знал, что делать. Даже знай я результат не изменится. Моё положение не улучшилось после побега.

Сестра стояла надо мной, уперев руки в стол, мечущимся взглядом подмечая ссадины, порезы, гематомы. Сначала она злилась, но прошла минута, плечи её обмякли, глаза стали влажными, и она устало опустилась на стул. Вспышка гнева сменилась отчаянием.

Я сглотнул ком в горле, поднимая растерянный взгляд.

— Мне жаль. Я хотел как лучше. Думал позаботиться о матушке… Раздобыть деньги. Но… Всё зашло слишком далеко.

Сестра бросила взгляд в сторону горсти монет, лежащей на краю стола. Жалкий вышел обмен: родной брат за пару золотых. Однако сестре приходилось продаваться и за меньшую сумму. Возможно, когда меня не станет, она вынуждена будет вернуться к прежнему занятию: отдаться на милость правосудию за хлеб и воду. Я ненароком представил Аду в нижнем белье. Худенькие коленки, сомкнутые в защитном жесте. Оголённые плечи, переходящие в изгиб шеи.

В груди перехватило. Мотнув головой, отогнал образ как можно дальше.

— Матушке лучше, — сухо сказала Аделаида. — Но не благодаря твоим деньгам. Я заботилась о ней всё то время, что ты пропадал. Кормила, поила, обмывала, снимала слои поражённой кожи…

Аделаида закашляла. Потянувшись к кувшину с водой, она смочила сухое горло.

— Я ждала тебя ночами, заходя в комнату, в надежде, что ты вернулся. Оставляла свечу у окна, раз за разом зажигая новую, — Ада смотрела на меня вымученным взглядом. — Я нуждалась в тебе, Демиан. Когда матушку накрывал приступ, она кричала на весь дом так, что закладывало уши. Порой проходил час, второй, прежде чем лекарство подействует и ей станет лучше. Только тогда я могла прилечь, вздрагивая от каждого шелеста, разрываясь между надеждой, что возвратился родной брат, и страхом, что начался очередной приступ.

Ада заплакала. Негромко, даже не навзрыд, но для меня это было оглушительно. Сестра впервые плакала. Обычно она держалась с высоко задранной головой, решительная и уверенная в себе, даже когда нам было особенно тяжко. Но чтобы заплакать…

Сердце сжалось от боли. Губы задрожали. Прикусив их, я скомкано произнёс:

— Аделаида, мне жаль, что меня не было рядом. Я… Поверь, я делал всё что мог. И если бы я только знал, что так всё обернётся, то…

Ада отмахнулась, вытирая слёзы рукавом. Она жадно осушила стакан, повторяя вопрос:

— И что ты намерен делать, Демиан? Ты ведь обещал… А теперь… Они придут. Они не оставят нас в покое, пока не…

Я взял стакан из трясущихся рук, налил воды из графина и протянул ей. Глубокий глоток. Не менее глубокий выдох. Звон пустого стакана, дном коснувшегося прогнивший деревянный стол.

Правда в том, что я не знал, что делать. Так далеко в своих мыслях я ещё не заходил.