— Господин Дюран, не возьмете ли свечу? — сонным голосом спросил дворецкий, протягивая легкий глиняный подсвечник.
— Убирайся к черту! — рявкнул Эдмон, с третьего раза открывая дверь тёмного кабинета и заваливаясь внутрь вместе с висевшим у него на плече Клодом, которого он ударил о вторую створку двери. Клод издал короткий вопль и тут же снова замолчал.
Посадив, уже начинавшего засыпать, друга в кресло, Дюран отправился на поиски свечи, которую можно было бы зажечь. Свечи в подсвечниках на камине совсем оплавились, но слуги почему-то не заменили их. Тихо выругавшись, Эдмон огляделся и заметил на маленьком столике свечу в одиноком посеребренном подсвечнике, который красиво блестел в лучах луны. Пошарив руками по столу и, наконец, найдя спички, он попытался зажечь свечу. Первая спичка, так же как и вторая, и третья, и несколько последующих, с треском сломалась. Повоевав с ними несколько минут, Эдмон всё-таки зажег свечу и комната озарилась тусклым светом, освещавшим, правда, только середину.
Устало упав в кресло, Дюран закрыл глаза. Голова ужасно кружилась и продолжала вести из стороны в сторону. Посидев так какое-то время, он потянулся к графину, стоявшему на краю стола, и разлив по стоявшим тут же бокалам остатки вина, заставил несчастного Клода выпить его долю, чтобы тот наконец-то спокойно заснул и перестал периодически резко вскидывать голову, сопровождая это движение беспорядочным возгласом. Но эффект был прямо противоположный: Клод резко ожил.
— Скажи, — задумчиво проговорил он, — имея всё это — женщин, деньги, ум, внешность — ты был действительно счастлив хотя бы один раз в жизни?
— Клод, счастье — это иллюзия. И печаль тоже иллюзия. Все чувства иллюзия, — Эдмон выразительно взмахнул рукой. — Я бы сказал, что и весь мир тоже, но его, к сожалению, можно осязать.
— Мир настолько несовершенен в твоих глазах? — усмехнулся Клод.
— О, нет, мир совершенен, а вот люди — нет, — с улыбкой покачал головой Дюран.
— Даже если учесть, что мы созданы по образу и подобию Бога?
— На мой взгляд, Бог самое несовершенная из всех воплощенных идей человечества, — Эдмон устало откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
— Для воспитанника католической школы ты не слишком набожен, — Лезьё уронил голову на руки и, к облегчению Эдмона, замолчал. Правда, ненадолго. Внезапно, словно осенённый гениальной мыслью, он спросил, не поднимая головы:
— Эдмон, скажи, ты любил когда-нибудь?
— Возможно, — уклончиво ответил герцог. — Смотря, что понимать под любовью. Не забывай, что я далёк от общепринятого понимая этого чувства.
— Что вызывали у тебя те девушки, с которыми ты проводил время?
— Физическое влечение, эстетическое удовольствие и чувство собственного достоинства, — засмеялся Дюран, даже не повернув головы.
— Я спрашивал о чувствах, — спокойно возразил Лезьё.
— Разве это не чувства? — Эдмон приподнял бровь и, наконец, обратил взгляд на друга. — Я не знаю, что такое любовь. Можешь попробовать мне объяснить. Я почти что коллекционирую подобные объяснения.
— Что такое любовь? — Клод поднял голову. — Представь, что ты на цепи и тебя тащат по земле, камням, душат, но не отпускают и ты сам не можешь отцепиться. И знаешь, что нужно, но не можешь и, самое главное, не хочешь. Такова любовь, какой бы счастливой и взаимной она не была.
— Значит, по-твоему, любая любовь — это одна только боль? — герцог приподнял бровь, вглядываясь в своего друга.
— Жером говорит, что боль — это единственное, что мы чувствуем на самом деле. А я, — Клод слегка покачнулся, — я считаю, что мы чувствуем то, что хотим чувствовать.
— То есть ты хочешь чувствовать боль от своей неразделённой любви?
— Стереотипы, — Лезьё небрежно махнул рукой. — Так принято. Точно так же, как принято в театр надевать фрак. Я не могу этого объяснить, но… Это априори. Ты страдаешь, потому что так нужно, так принято, потому что не допускаешь мысли, что может быть по-другому.
Проговорив последние слова, он снова уронил голову на руки. Эдмон молчал, глядя в темноту прямо перед собой.
— В чём тогда прелесть этого чувства? — внезапно спросил он.
— Ни в чём, — Клод снова поднял голову и в тусклом свете свечи его глаза блеснули грустным огнем. — И всё же, ты ответил «возможно».
— Честно говоря, послушав тебя, я стал сомневаться, чьё понятие любви более странное: моё или общественное, — Дюран закрыл глаза и отвернулся. — Чем быстрее ты заснешь, тем легче мне будет привести тебя утром в чувство.
— Мы вернёмся к этому разговору, — многозначительно поднял брови Клод и, повалившись на диван, мгновенно заснул.
***
Солнце светило в окна, которые не были задернуты шторами и неприятно било прямо в глаза. Клод перевернулся на другой бок и проснулся. Некоторое время он не мог понять, что он делает в незнакомом доме, незнакомой комнате, да ещё и на диване, на котором он, по всей видимости, спал. Однако, взгляд его тут же упал на Эдмона, который сидел, приложив к голове пустой графин, и в висках тут же ужасно застучало, в горле пересохло, а в памяти всплыли обрывки событий прошлой ночи.
