— Это легко проверить. Сколько? — спросил Эдмон, поднимая вверх два пальца. Клод слегка прищурился и отклонил голову назад. Несколько мгновений он напряженно смотрел на руку друга и, наконец, произнес:
— Эдмон, я не настолько пьян. Два.
— И, тем не менее, тебе потребовалось десять секунд, чтобы сосчитать до двух, — пробормотал Эдмон, придирчиво сдвигая брови и в упор глядя на друга. — Поэтому тезис о твоей трезвости весьма сомнителен.
— Ты бы посмотрел на себя, — прошептал Клод и, покачнувшись, уткнулся в плечо друга. Дюран, не ожидавший этого, тоже пошатнулся и прижался к стене, чтобы остаться в вертикальном положении.
— Не вздумай терять сознание, Лезьё, — проговорил он, наконец, восстанавливая равновесие, и снова взваливая Клода на плечо. — Ты не девица, чтобы тебя можно было нести на руках через три квартала.
— Мы идем уже часа два, но не прошли и трех миль, — проговорил Клод, пьяно встряхивая головой и приходя в себя.
— Во-первых: нам так далеко и не нужно. А, во-вторых: мы почти пришли, — ответил Эдмон, указывая рукой на другой конец прямой, как стрела улицы.
— Наконец-то, — устало выдохнул Клод, устремляясь вслед за другом, который шёл хоть и весьма неровной походкой, но всё же достаточно быстро.
Ночные улицы были пустынны, мертвы и безмолвны. Дома, живые днем, смотрели темными глазницами окон. Для Эдмона это было невыносимое зрелище: ему казалось, что из каждого окна на него с молчаливым укором смотрит человек. Приписав все это своему несколько нетрезвому состоянию, он попытался отмахнуться от назойливого наваждения. Но странное чувство не проходило, а даже усиливалось. Иногда он ловил себя на мысли, что лучше бы он не любил её или вовсе не знал. Или же вскочил в седло и умчался бы куда-нибудь отсюда подальше, чтобы больше никогда не возвращаться, не видеть её лица, не слышать голоса, не читать молчаливый упрек в глазах, заглушить этот голос сердца, с корнем вырвать эту чертову любовь, чтобы и следа не осталось. Раньше он покидал женщин, потому что не любил, теперь же желал сделать тоже самое по совершенно другой причине.
Но Ида не хотела от него ничего из того, что просили те женщины. Она не требовала глупых клятв и обещаний жениться. Не требовала ничего, кроме денег. Дюрану было от этого не по себе. Он уже привык сочинять вечером у камина слащавые любовные письма самого разного содержания и, честно говоря, ему этого не хватало, ведь Ида была той самой женщиной, которой он действительно хотел бы написать. Уже не один раз он хотел все сказать ей, упасть на колени, схватить её руки, признаться в любви. Но на это, как ни странно было Эдмону признавать, не хватало решимости, которая разбивалась об её холодность. Он пробовал написать ей письмо с признанием, но и письмо у него не выходило. Писать шаблонные письма тем, кто никогда не завладевал его мечтами оказалось проще, чем писать письмо действительно любимой женщине. Он сжигал один за другим черновики, ломал одно за другим перо, даже вытаскивал из ящиков стола свои старые творения, в надежде, что какое-нибудь из них подойдет. Но ни одно не подходило. Все они были плоскими, мелкими и совершенно не годились для признания в любви. А ведь те женщины верили в них…
Увлекшись своими мыслями, герцог не сразу заметил, что уже почти преодолел последний этап пути и, что было куда важнее, уже давно идет в одиночестве. Остановившись, он наконец-то оглянулся, чтобы посмотреть не сильно ли отстал Клод. Тот шел метрах в пяти позади и елё передвигал ноги, но всё же старался держаться увереннее.
Дойдя до дверей своего дома, Эдмон поднялся по лестнице и несколько раз ударил молотком, так, что вся улица отозвалась протяжным, диким эхом. Внутри дома было тихо. Он ударил ещё несколько раз, думая, что прошла целая вечность. Первое эхо, которое ещё не успело затихнуть, нагнало второе. Кое-как, самостоятельно, до дверей доковылял Клод и, усевшись на лестницу, прислонился лбом к холодным мраморным перилам. Никогда в жизни он не чувствовал себя так ужасно и никогда в жизни он не напивался до такого состояния. А что бы подумали Ида и Жюли, увидь они его сейчас. С некоторой завистью он оглянулся на Эдмона, который хоть и выпил больше, но на ногах стоял намного тверже и увереннее.
— Да черт подери! — зло воскликнул Дюран и прибавил к этому возгласу ругательство, которое в обычной жизни никогда не произнес бы. — Может меня кто-нибудь пустит в мой собственный дом?!
С этими словами он ещё раз с силой ударил кольцом о железную пластину. Дверь тут же отворилась и из-за неё показался заспанный дворецкий со свечой в руке. Увидев хозяина, крайне нетрезвое состояние которого было заметно невооруженным глазом, он побледнел, ожидая вспышки гнева. От неминуемой расплаты его спас Клод, который, посидев пять минут, потерял ориентацию в пространстве и всякую способность двигаться самостоятельно, и отчаянно нуждался в помощи. Поддерживая друга под плечо, Эдмон, спотыкаясь и натыкаясь на мебель, поплелся к своему кабинету.
