— Так идите и скажите все это глядя в глаза моей сестры, если, конечно, у вас хватит смелости, господин Шенье, — резко сказал он, снова метнув на Жоффрея острый, злой взгляд. — Впрочем, у вас, конечно же, не хватит.
— Если вас не убедил господин Бертран, — усмехнулся Шенье, все же отступая на шаг назад, — то спросите у своей сестры. Я уверен, вам, как своему любимому брату, она не станет лгать.
— Вам ещё придется принести извинения за эту ложь, — ожесточенно бросил Клод и, не прощаясь, быстрым шагом направился в сторону противоположную той, в которую шел вначале. Шенье усмехнулся, глядя в спину удалявшемуся Клоду слегка приподняв голову, как бы говоря, что извиняться за резкость и несдержанность придется Клоду.
— Как же вы омерзительно себя ведете! — в сердцах воскликнула Жозефина, с отчаяньем топая ногой и всплескивая руками так резко, что мадам Бонн, стоявшая рядом, вздрогнула от неожиданности. — Как только вам самому это не отвратительно? Боже, мне даже смотреть на вас противно.
***
Розы цвели как никогда пышно. После ранних холодов это буйство цветения выглядело особенно странным. Казалось, земля была пропитана кровью и слезами, которыми насыщались цветы, становясь пронзительно-алыми и нестерпимо белыми. Люди, глядевшие на эти розы и вдыхавшие их аромат, все более запутывались в своих собственных судьбах, а розы крепли и разрастались, все больше переплетаясь друг с другом.
Ида стояла у окна библиотеки и смотрела на розовые кусты, поглаживая пальцами гладкие жемчужины ожерелья. Жюли молча сидела на диване за её спиной и терпеливо ждала, когда сестра захочет, наконец, заговорить. Внешне виконтесса Воле была совершенно спокойна, хоть в её позе и была излишняя скованность и напряженность. За те дни, что прошли с момента поспешного отъезда герцога Дюрана, Ида почти ни с кем не говорила и лишь расхаживала взад вперед по своему кабинету, скрестив руки на груди или обняв себя за плечи, и иногда останавливалась, тяжело вздыхая. В войну маркиза Лондор не верила ни мгновения, считая, что герцог Дюран всего лишь желал избавиться от надоевшей любовницы, но Ида выходила из себя, стоило только упомянуть о подобной возможности. Жюли была склонна думать, что дело в уязвленной гордости, в растоптанном чувстве, в банальном беспокойстве за того, кого виконтесса Воле любила, но что-то заставляло не верить в эти простые объяснения, первыми приходившие на ум. Слишком уж много было страшных тайн и недомолвок во всей этой истории, слишком тесно оказались связаны между собой люди, которые даже не подозревали этой связи.
И вот сегодня, впервые за все время своего затворничества, Ида пожелала поговорить со своей старшей сестрой, и Жюли, хоть терпение и не входило в список её добродетелей, молчала, видя мрачное спокойствие Иды. Даже в том, как её тонкие пальцы пересчитывали жемчужины, было обещание недобрых новостей, а с тем, что отныне их семью не ожидают никакие новости, кроме дурных, Жюли смерилась уже давно. Все становилось только хуже и хуже, но сейчас маркиза Лондор с трудом представляла, какое известие может показаться плохим рядом с теми событиями, которые им уже довелось пережить, и это ещё больше пугало её. Она всецело полагалась на свою сестру, которой вручала свою жизнь и жизнь своей дочери, но той Иде, которая стояла сейчас у окна, нельзя было доверить ничего.
— Я бы с удовольствием не начинала этот разговор, — наконец произнесла Ида и в её голосе отразилась не проходящая усталость, уже давно одолевавшая ее.
— Ты уже начала его, — пожала плечами Жюли, впервые показывая свое нетерпение. — Если он настолько неприятен, то давай закончим его как можно скорее и вернемся к своим делам.
Ида тоже пожала плечами с каким-то странным равнодушием, словно происходящее не касалось её самой ни в коей степени, и безразличным холодным голосом, которым всегда сообщала все важные новости, сказала, не отрывая взгляда от пейзажа за окном:
— Мне придется уехать в Марсель.
— Уехать в Марсель? — переспросила Жюли, медленно выпрямляясь и пристально глядя в спину сестры.
— Самое меньшее — на год, — все так же безразлично ответила Ида. — Самое большее, и вероятное, — навсегда.
— Почему? — спросила Жюли, судорожно сжимая подлокотник дивана, и на краткий миг испугалась своего голоса. Ида резко отдернула руку от шеи и, обняв себя за плечи, медленно прошлась из одного конца библиотеки в другой, безразлично разглядывая узор ковра, в котором знала каждую мелочь. В тишине громко тикали позолоченные часы с херувимами, с кухни не громко, но отчетливо доносился мелодичный звон посуды, которую мыла Люси, из сада доносился голос Моник, спорившей с Жаком. Виконтесса Воле внезапно замерла посередине библиотеки и, продолжая сжимать руками собственные плечи, взглянула на сестру полными слез глазами.
