— Из всех здесь присутствующих, Моник, ты менее всех имеешь право осуждать Иду, — негромко проговорил Клод, но младшая Воле, разумеется, не поняв его намека, обратила на него взгляд заплаканных глаз.
— Только лишь потому, что она пошла на это ради нашего блага? — негромко проговорила она. — Если наше благосостояние достигнуто ценой позора, то какой в нем толк? Зачем теперь деньги, если у нас нет доброго имени?
— А когда у нас было доброе имя, дорогая Моник? — виконтесса Воле приподняла брови. — Твоя безупречная репутация останется при тебе, а моя никогда не отличалась чистотой.
— Но ведь мне придется делить с тобой твою участь. И мне, и Жюли! — воскликнула Моник, вскакивая и топая ногой. — Никого не будет интересовать, какова я на самом деле, потому что все знают меня как твою сестру!
— Я не заставляю никого делить со мной мою участь, — как можно спокойнее проговорила Ида, хоть сохранять это спокойствие ей было не просто. Моник, как всегда, думала исключительно о том, как открывшиеся обстоятельства скажутся на ней и ее положении. Клод полагал, что она желает мести или хотя бы элементарной справедливости. И никого, опять, не интересовало то, чего желала сама виконтесса де Воле-Берг, кроме разве что Жюли.
— Мы обязаны держаться вместе, — мрачным голосом произнес Клод, скрещивая на груди руки и опираясь плечом на каминную полку. — Тем более теперь.
— Держаться вместе? — со слезами выкрикнула Моник, поворачиваясь к нему. — Вы держитесь вместе, если вам угодно, а я не собираюсь бросать вызов обществу! Если она хотела, чтобы я приняла ее сторону, то она не лгала бы мне столько времени! Меня здесь никто не уважает, так почему я должна быть с вами? Я и мои чувства ни для кого из вас ничего не значат, хотя я вам такая же сестра, как и Ида! Мои чувства значили бы для вас так же много, будь я на её месте?
Ида невольно вздрогнула, вспоминая о разговоре с Клодом, который она не могла забыть, как не пыталась. Тогда она забыла о своей неприязни к сестре и всеми силами, как могла, отстаивала её свободу и её чувства. Она даже упоминала тогда репутацию семьи, которая теперь, по странной иронии, была разрушена ею самой. Клод был прав, говоря, что все тайное становится явным, но она наивно полагала, что сможет хранить тайну вечно, если в неё будет посвящен только узкий круг людей.
— Ты не справедлива к своей сестре, — резкий голос Клода, который сейчас не был похож сам на себя, вырвал её из задумчивости. — Если бы твоя судьба не волновала её, то она навряд ли бы пожертвовала своей честью ради вашего благополучия.
— Своего! — выкрикнула Моник, снова смахивая с ресниц слезы. — Ради своего благополучия! Её интересовали только её собственные чувства и удовлетворение собственного тщеславия! И я надеюсь, что теперь она довольна, потому что мне она, в который раз, не оставила ничего! Взгляни на неё! Она же даже не считает эту связь постыдной!
— Определись, дорогая сестра, что ты не можешь мне простить: разрушенную репутацию или то, что я отобрала у тебя мужчину, которого тебе вздумалось любить, или как ты называешь это своё чувство, — не выдержала виконтесса Воле. Если упреки со стороны Жюли и Клода она смогла бы выдержать, то упреки со стороны Моник, поведение которой могло разрушить их репутацию ещё раньше, выводили её из себя. Она отстаивала свободу своей сестры не для того, чтобы та упрекала её в том, в чем не смогла преуспеть сама. Пожалуй, это было тем, что злило виконтессу Воле более всего.
— Я не могу простить тебе тебя! — в отчаянье воскликнула Моник и, со всем трагизмом, на какой только была способна, выбежала из гостиной, прижимая руки к груди, едва не задев все так и продолжавшую стоять в дверях Иду. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только стуком каблуков младшей Воле, по которому можно было догадаться, что она убежала в свою комнату, где намеревалась заливаться слезами в одиночестве. Жюли молча сидела на диване, сосредоточено глядя на сложенные на коленях руки, и весь её вид говорил о том, что она не довольна исходом этого разговора.
— Она не имеет права так говорить, — зло проговорил Клод, глядя в пол темным, мрачным взглядом. — Она должна быть хоть немного тебе благодарна!
Он и вправду считал, что Моник должна быть благодарна своей сестре уж если не за безбедную жизнь, так за то, что та проявила завидную твердость, отстаивая её право на доброе имя. Она готова была даже разорвать все связи с ним, с тем, кого считала куда более близким человеком, чем Моник, и все ради того, чтобы получить в ответ подобную неблагодарность. Младшая Воле имела меньше всего прав обвинять Иду в чем бы то ни было. Оправдания для младшей кузины Клод не видел даже в том, что та якобы была влюблена в Эдмона и теперь ревновала к сестре, которую и без этого ненавидела.
— Пусть это будет на её совести, — тяжело вздохнула Ида, опускаясь в кресло. — Я не могу никого заставить быть благодарным мне, потому что я поступила не так, как следовало бы поступить. Хотя бы потому, что поступила так не из жажды благодарности.
