Осознание этой возможности внезапно делало все прочие мысли и действия совершенно лишенными смысла и надобности. Особенно Иду раздражала суетливая беготня Моник, которая каждые четверть часа требовала от Люси, занятой всеми домашними обязанностями, подготовить к завтрашней воскресной службе её серое платье. Впрочем, она не могла сказать, что злило её сильнее: то, что Моник совершенно позабыла о человеке ещё совсем недавно владевшем всеми её мыслями или то, что она, не говоря Иде в лицо ни слова, демонстрировала свою набожность и праведность всеми доступными ей способами. Виконтесса Воле всегда ненавидела ханжеское высокомерие, свойственное столь многим из её окружение, но сейчас ей как никогда хотелось ударить по этому высокомерию, пока в памяти марнского общества ещё были столь живы воспоминания о вечере маркизы Лондор. Решение пришло почти само собой.
***
Для своего возвращения в общество Моник выбрала время не менее удачно, чем Ида выбрала время чтобы это общество покинуть. И если виконтесса Воле предпочла с блеском и скандалом явиться на вечер, то ее младшая сестра решила скромно, с выражением полного смирения и раскаяния за всю семью на лице, посетить воскресную службу. В сравнении с вызывающей выходкой Иды это должно было выглядеть особенно хорошо.
Чему сегодняшняя проповедь уделит особое внимание, знал или, по крайней мере, догадывался каждый. В свете последних обстоятельств вопрос соблюдения должного морального облика и седьмой заповеди стоял особенно остро. Не было сомнений, что священник прихода Вилье-сен-Дени не сможет обойти своим вниманием тему столь благодатную, особенно, когда одна семя имела среди своих членов и падшего ангела и добродетель во плоти. Моник лишь оставалось ловить на себе взгляды полные сочувствия и готовности поддержать, и делать вид, что не замечает их. Сейчас она должна была являть собой образец добропорядочности и своим смиренным, спокойным видом вызывать лишь сочувствие по поводу того, с какими ужасными, безнравственными людьми ей приходится жить и быть связанной кровными узами.
Поэтому младшая Воле явилась в церковь Вилье-сен-Дени в скромном сером платье и опустив глаза. Как можно более незаметно она прошла к месту, которое обычно занимала и расположилась там, положив одну руку на колени, а в другую взяв открытый молитвенник. В эту минуту она излучала такую кротость, смешанную со смирением и благочестивостью, что могла бы послужить прекрасной моделью для изображения Мадонны, пусть даже и без младенца. В ее глазах можно было даже разглядеть тень сожаления. Отнести это сожаление, правда, можно было к чему угодно: и к тени на ее собственной репутации, и к сестре, поступившей столь опрометчиво, и даже к войне, о которой здесь в последнее время несколько забыли. Своего кузена среди собравшегося общества она не заметила, но его отсутствие, впрочем, было только к лучшему, так как он принял сторону Иды. Одним словом, младшая Воле выбрала самое подходящее время, место и образ, который она старательно сохраняла до самого конца службы. В какой-то момент, как бы невзначай обернувшись, она заметила Клода, который держался подальше ото всех, устроившись в дальнем углу церкви в компании самых скромных прихожан. Он не отрываясь смотрел на Моник и младшая Воле, с достоинством выдержав его пронзительный взгляд, которым он, казалось, хотел её обратить в золу, отвернулась и снова обратила свой взор в молитвенник.
Но, как это часто бывало, триумфальному возвращению Моник не дано было стать таковым. Стоило только марнскому обществу тихим шепотом обсудить появление Моник, оставшись вполне удовлетворенным её поведением, а священнику взойти на кафедру и сказать первые слова подготовленной проповеди, как спокойствие вновь было нарушено совсем уж наглым образом.Тяжелые церковные двери, закрытые на время воскресной службы, со скрипом открылись, пропуская внутрь запоздалого прихожанина.
Шурша многослойными юбками, в мгновенно воцарившейся тишине по проходу неторопливым, уверенным шагом прошла Ида. Не говоря ни слова и не обращая ни малейшего внимания на десятки направленных на неё взглядов, она прошествовала к тому месту, которое обыкновенно занимала и, как ни в чем ни бывало, устроилась на скамье рядом с Моник, не забыв демонстративно поправить юбки.
Возмущение марнского общества было невозможно передать словами и потому оно, не считая нескольких громких и бессвязных возгласов осталось безмолвным, захлебнувшись в самом себе. Трудно было сказать, что злило больше: сама суть этого поступка или холодное спокойствие, с которым он был совершен. И если того, что виконтесса Воле устроила на вечере у маркизы Лондор от неё, возможно, ожидали те, кто знал её чуть лучше, то подобную наглость здесь, на Марне, никто не мог предугадать. Как следствие, никто не знал, как следует правильно отреагировать на подобную выходку и потому все ждали более менее внятной реакции, которую можно было бы повторить.
