Ида стояла у окна и задумчиво смотрела на улицу. На ней было домашнее платье с нежной золотистой вышивкой и пеленой белых кружев. Сейчас она напоминала ангела, сошедшего на землю и грустью наблюдавшего несовершенство мира. Дюран замер на пороге, бессильно опустив руки. Несколько секунд Ида продолжала глядеть в окно, а затем резко обернулась, чувствуя пристальный взгляд, направленный в её спину. Она молча смотрела на Эдмона, не веря своим глазам. Ей казалось, что сделай она хоть шаг в его сторону, он исчезнет и больше никогда не появиться. Она столько мечтала о том, что он приедет к ней, что теперь, когда он стоял в каких-то пяти метрах от нее, боялась двинуться с места. Дюран молча смотрел на нее, пытаясь прочитать что-то по её ничего не выражавшему взгляду. Но в следующие мгновение по её бледному, измученному лицу пробежала тень радости, и она решительно бросилась к нему. Эдмон сделал два быстрых шага ей на встречу. Теперь они стояли совсем рядом, в каком-то полуметре, глядя друг другу в глаза так, словно никогда до этого не виделись либо знали друг друга тысячу лет и не расставались ни на один день.
Ида больше не могла сдерживаться. Она уткнулась в плечо Эдмона, обвивая руками его шею. Все бесконечные дни ожидания вылились обжигающе горячими слезами на её бледные щеки. В порыве искреннего отчаянного раскаянья Дюран упал на колени, обхватывая её ноги, сминая тонкую ткань утреннего платья, и прижимаясь лбом к животу. Они не произнесли ни слова.
***
Тем временем в прихожей маркиза Жюли де Лондор рыдала и почти кричала от счастья, повиснув на шее воскресшего мужа. Маркиз, явно рассчитывавший на куда более холодную встречу, с растерянным видом гладил волосы жены, не зная, что ему следует сейчас сказать. О том, какая перемена произошла в чувствах его жены за то время, пока он официально считался погибшим во имя Франции и императора, он, разумеется, даже не догадывался.
— Пожалуй, — наконец произнес он, отстраняясь и разглядывая лицо жены, которое, хоть он и вспоминал его каждый день, несколько под стёрлось в его памяти, — ради такой встречи и впрямь стоило умереть и оставить вас без наследства.
— Причем здесь наследство? — возмущенно воскликнула Жюли, не выпуская, однако, мужа из объятий. — Вы умерли и оставили меня в одиночестве, а это ужасно эгоистично с вашей стороны.
— О, дорогая моя, не вам обвинять меня в эгоизме, — Антуан все же вывернулся из объятий жены и оглядел её теперь с ног до головы. — В любом случае, я жив, поэтому немедленно снимайте с себя это ужасное платье и велите собирать вещи, потому что мы возвращаемся домой. И покажите мне уже, наконец, мою дочь. Мне кажется, я заслуживаю права взглянуть на нее.
— Ее зовут Диана-Антуанетта, — не без гордости ответила Жюли. Антуан коротко засмеялся и кивнул:
— Да, Жозефина рассказала мне о том, что вы выбрали для неё столь необычное имя. Надеюсь, вы понимаете, что теперь, с таким именем, ей не остается ничего другого, кроме как вырасти девушкой исключительной красоты и незаурядного ума.
— Разве наша дочь может вырасти девушкой посредственной? — улыбнулась Жюли и, словно проверяя, не оказался ли Антуан вдруг чрезвычайно реалистичным видением, дотронулась до металлических пуговиц, сиявших на его мундире, и провела по плечам, смахивая с них невидимую пыль. Столько ночей, когда никто не мог её видеть и слышать, она молилась о том, чтобы смерть её мужа все же была ужасной ошибкой, и однажды он все же появился бы на пороге “Виллы Роз”. Столько раз, уже перестав верить в чудо, она представляла, какой могла бы быть эта их встреча, как она кинулась бы к нему и, прижавшись к его груди, произнесла бы, наконец, заветное признание. И вот теперь, когда настала та минута, наступления которой она так страстно желала и в которую одновременно с этим не верила, Жюли не могла произнести ни слова. Её муж был жив, не смотря на то, что прошло уже столько времени, что любая надежда на счастливый исход угасла, а она даже не могла радоваться так, как должна была бы: настолько невероятным казалось это воскрешение.
— А ведь не случись всего этого, я бы даже не догадывалась о том, что ценила вас куда больше, чем сама привыкла думать, — проговорила Жюли, улыбаясь несколько смущенно и избегая смотреть в глаза Антуана, делая это неожиданное признание. Гордость, с которой Жюли все же не рассталась окончательно, не позволяла ей столь прямо говорить о своих чувствах, позволяя лишь упомянуть о них как бы невзначай, туманным намеком.
