— Она… Она умерла?
— Пока еще нет, но это вполне может случиться позже. Должен признаться, ваша сестра сильная женщина, — врач, косо взглянул на ещё не пришедшую в себя Иду, — Правда, вторые роды она не выдержит. То, что сейчас жива и она, и ребенок уже чудо божье.
Поправив одеяло и подложив под голову Иды ещё одну подушку, врач снова обратился к Жюли:
— Я бы на вашем месте написал отцу ребенка, маркиза де Лондор. Если ваша сестра умрет, о ребенке кто-то должен будет заботиться. Вряд ли вы сможете растить двоих.
Его пронизывающий взгляд заставил Жюли опустить глаза. Она прекрасно понимала, что этот человек знает об унизительном положении её сестры, хоть никогда и не касался этого в разговорах и ничем не давал понять, насколько он осведомлен.
— Он сейчас на войне, — ответила Жюли не поднимая головы. — Но ребенка он не возьмет никогда.
— Он женат? — поинтересовался врач, направляясь к двери. Он спросил это так спокойно, как будто в его предположении не было ничего необычно, постыдного и порочащего честь виконтессы Воле.
— Нет, он молодой богатый красавец, который живет в свое удовольствие, — с раздражением ответила Жюли.
— Странно, — пожал плечами врач, выходя в коридор, — Госпожа виконтесса не производит впечатление наивной и доверчивой девушки, которая могла бы стать жертвой подобного рода мужчины.
— Она была его содержанкой, — ответила Жюли, понимая, к чему тактично клонит этот человек, — Ради того, чтобы мы могли жить ни в чем не нуждаясь.
— Я так понимаю, он бросил её, когда узнал о беременности? — снова задал вопрос врач, надевая пальто, которое ему подал Жак.
— Он не знает. И я приложу все силы, чтобы никогда не узнал. Это желание моей сестры, — холодно и решительно заявила Жюли. По выражению её лица можно было понять, что она непреклонна в своем решении, которое не подлежит обжалованию.
— Что ж, разумеется, это ее право, — врач склонил голову, пристально разглядывая свои ладони, так, словно впервые видел их. — Я могу лишь сказать, что вашей сестре необходимо соблюдать покой. Если ей так невыносимо физическое бездействие, а, судя по всему, оно ей невыносимо, то можно ограничиться спокойствием духовным. Постарайтесь оградить её от дурных вестей и нежелательных встреч.
Маркиза де Лондор не верила в то, что на пороге их дома здесь, в Марселе, может внезапно возникнуть герцог Дюран, но все же истолковала слова врача именно так, твердо решив, что ни при каких обстоятельствах её сестра не должна даже слышать имени этого человека. Коротко кивнув, она, все тем же решительным и холодным тоном, произнесла:
— Я поняла вас.
***
С постели виконтесса Воле поднялась только через два дня и сделала это наперекор Жюли, которая требовала, чтобы Ида лежала как можно дольше, помня наставления врача. Сам врач, впрочем, появлялся в доме каждый день, непременно осматривал мать и ребенка, и выражал крайнее удовлетворение состоянием обоих. Ида шла на поправку чрезвычайно быстро, ребенок был абсолютно здоров, и потому строгий постельный режим был отменен, хотя и нехотя. Самой Иде, впрочем, казалось, что она провела в своей полутемной спальне, где почти всегда были задернуты шторы, чтобы не пропускать раздражающий глаз солнечный свет, целую вечность.
В те два дня, которые виконтесса Воле была вынуждена провести в постели по настоянию Жюли и в полном одиночестве, так как сестра никого к ней не допускала, помня слова доктора о душевном спокойствии и о том, как оно важно сейчас для Иды, она едва не сошла с ума от бездействия и неопределенности. Единственным ее собеседником была, собственно, Жюли, которая периодически наведывалась и непременно с племянником на руках. Своему слову и семейным традициям Ида осталась верна до конца, дав сыну имя Рауль Франсуа де Воле-Берг, хотя не могла однозначно сказать любит ли она этого ребенка или нет. Разумеется, он был совершенно не виноват, в том, что по несчастью оказался незаконнорожденным, что при своем появлении на свет причинил своей матери немало страданий и что не был для неё столь желанным, как должен был бы быть. И Ида, понимавшая это разумом, не могла заставить свое сердце любить своего сына так, как должна была бы любить мать. Да, она никогда бы не оставила его в одиночестве, без совета, помощи и денег, которые столь сильно влияли на положение человека в обществе, но любить этого ребенка всем сердцем у неё пока что не получалось. А глядя на Жюли, которая души не чаяла в собственной дочери и, кажется, в племяннике, виконтесса Воле и вовсе испытывала почти что стыд. К детям она всегда относилась более как к людям, чем как к смыслу жизни каждой женщины и это её всегдашнее отношение, возможно, мешало ей любить сына, который и человеком, в понимании виконтессы Воле, еще толком не был. Маркиза де Лондор, впрочем, романтично полагала, что причина некоторой холодности её сестры была в серо-стальных глазах младенца, которые он совершенно точно унаследовал от отца.
