Но цвет глаз или волос, как и черты лица, менее всего волновали Иду. Она свято верила в то, что, не смотря на характер герцога Дюрана, которым любящая пошутить природа могла наградить и его сына, сможет воспитать в своем ребенке те качества, которые надлежало иметь аристократу крови. Рауль Франсуа, хоть и был незаконнорожденным, но все же сыном герцога и будущим виконтом, возможно, последним, кто будет носить имя де Воле-Берг. Кроме того Ида ни на минуту не забывала о том, что на её попечении находится также Эдма Ферье, о которой она пообещала заботиться, как о родной дочери. Разумеется, когда она давала это обещание, то даже не предполагала, что окажется в ситуации, подобной той, в которой была сейчас, да и вообще в тот момент ничто, кроме жизни Эдмона не имело для неё значения, но отказаться теперь от своих обязательств виконтесса Воле уже не могла.
С Жюли ни о чем подобном Ида не говорила, стараясь, хотя бы внешне, сохранять отрешенное спокойствие: маркиза Лондор настолько переживала за здоровье сестры, что любой подобный разговор был бы сразу же пресечён, а Ида вновь отправлена в свою спальню. Как будто полное одиночество, а именно так Жюли понимала предписанное спокойствие, способствовало тому, что Ида была полностью предоставлена своим мыслям, которые ничуть не были радостными, и в которых не было ни капли спокойствия. Уже не раз Ида убеждалась в том, что её сестра имеет крайне поверхностное представление о том, как ведутся дела и откуда берутся те средства, на которые они пытаются жить. По странной иронии Жюли, всегда слывшая меркантильной и расчетливой, оказалась как будто создана для воспитания детей. Иду, которая не находила в себе материнских чувств должной силы, это одновременно и забавляло, и заставляло задуматься. Она готова была отдать жизнь за то, чтобы её сын не нуждался ни в чем, но самого главного, своей любви, она не могла ему дать ни сейчас, ни, скорее всего, в будущем. Странным образом она, выросшая любимицей родителей, оказалась не способна стать любящей матерью. Причину этого виконтесса Воле не знала и не собиралась искать: то ли дело было в том, что все ее мысли о доме и родственниках всегда неизменно сводились к деньгам, то ли в том, что внезапное, перевернувшее весь ее мир, чувство к герцогу Дюрану не позволяло ей любить кого-то ещё, пусть даже и его сына.
Как бы то ни было, Ида готовилась к очередной схватке за лучшую жизнь для себя и своих родных, молча, без капли ревности, наблюдая за тем, как Жюли с умилением качает на руках Рауля. Если ей это доставляет удовольствие, что ж, пусть. Каждый должен был заниматься тем, что у него получалось лучше всего.
***
Прошло чуть больше недели с того момента, как под остывающим южным солнцем Марселя, среди давно отцветших лавандовых полей и неумолкающего пронзительного крика чаек, появился на свет Рауль Франсуа де Воле-Берг. Ида так почти и не касалась к сыну, предпочитая наблюдать за ним издалека, словно бы присматриваясь. Большую часть времени она проводила в гостиной, стоя у окна и глядя на море, скрестив на груди руки, и Жюли недоумевала, как можно столь холодно относиться к собственному ребенку, недавно появившемуся на свет. Особенно странно ей было видеть эту холодность от Иды, которая была любимицей родителей и никогда не испытывала недостатка в любви и внимании с их стороны. Виконтесса Воле была же занята обдумыванием их положения и возможностей дальнейшего существования. Созерцание морской глади мало способствовало принятию окончательного решения, но задумчивый и несколько мрачный вид Иды ограждал её от ненужного внимания и утомительных разговоров, с которыми её донимала Жюли, которую чрезвычайно беспокоило поведение сестры.
Все эти дни, которые Ида провела в размышлениях у окна гостиной, маркиза Лоднор провела в беспокойстве и душевных метаниях, всеми силами стараясь разбудить в виконтессе Воле материнские чувства, наличия которых она не наблюдала в том виде, в котором их принято было проявлять. Жюли, в настроениях которой последние полгода преобладали романтические, всерьез полагала, что её сестра до сих пор переживает из-за разрыва с герцогом Дюраном и его исчезновения, но как утешить её, не знала. К Эдмону она все еще питала стойкую неприязнь и беспрестанно подпитывала её тем, что напоминала самой себе о том, что он бросил её сестру, безвозвратно разрушив не только её репутацию, но и жизнь.
