— Высокого, однако, ты обо мне мнения, сестра, — наконец проговорила она. — Впрочем, я не должна ожидать другого, если вспомнить, как я вела себя.
— Ты не ответила на мой вопрос, — холодно, как на допросе, сказала Ида, продолжая в упор смотреть на сестру. Жюли подняла брови и пожала плечами.
— Если хочешь знать, то слушай, — решительно произнесла она. — В день рождения Моник, вечером, я проходила мимо твоей спальни. Дверь твой комнаты была не то что не заперта, а даже не прикрыта.
— Вот как. Весьма неосмотрительно с моей стороны. И много ты успела увидеть? — тон Иды был холоднее льда, а лицо неподвижнее, чем у мраморной статуи.
— Достаточно, что бы понять, что, несмотря на все свои слова, ты любишь герцога Дюрана, — тихо ответила Жюли, глядя в пол.
Ида резко выдохнула и рывком поднялась со стула, отворачиваясь к окну и скрещивая на груди руки.
— Я никому не сказала об этом и не собираюсь говорить, — произнесла Жюли, поднимая глаза на сестру. — Твоё чувство достойно уважения, а общество сможет предоставить лишь насмешку.
— Почему же ты на до мной не посмеялась? — поинтересовалась Ида, ещё сильнее сжимая пальцами предплечья.
Она чувствовала себя так, как будто Жюли ворвалась к ней в душу и потопталась там, оставив многочисленные следы. Ей было плохо от одной только мысли, что человек, которого она временами считала своим врагом, знает её самое больное место и может в любой момент обратить это знание против неё.
— Ты помогла мне кое-что осознать. То, что не даёт мне права смеяться над тобой, — ответила Жюли, пристально глядя в спину сестры. — Я поняла, что Антуан никогда не был мне настолько безразличен, как я желала показать. Пожалуй, теперь я могу сказать, что я даже любила его какой-то весьма своеобразной любовью.
Ида быстро обернулась и посмотрела на Жюли, пораженная этим внезапным и столь откровенным признанием. Глаза старшей Воле блестели от подступивших слез.
— Пять дней назад, после нашей с тобой последней ссоры, я написала ему письмо, -заговорила Жюли, задыхаясь от накатывавших слез и глотая слова. — В конце я написала, то, что он всегда мечтал услышать от меня — слова любви. А вчера я узнала, что писала это письмо уже мертвому человеку. И любила уже мертвого человека.
Жюли упала на кровать и, спрятав лицо в подушки, зарыдала. Ида всё ещё стояла у окна и молча смотрела на сестру, словно пригвожденная к месту и парализованная. Всё это было настолько неожиданно, непостижимо, и, казалось, невозможно, что она с трудом верила во внезапно проснувшиеся чувства сестры. И, если бы она не знала, как Жюли лжет, то не нашла бы в себе сил поверить ей.
— Ведь это я его убила, Ида! Его кровь на моих руках! Из-за меня он пошёл на эту войну, — продолжала шептать сквозь слёзы Жюли. — Уходя он сказал мне «Надеюсь, меня убьют в первом сражении». А я только посмеялась ему в ответ, желая этого. И вот: Бог наказал меня за это желание, исполнив его.
Но в данный момент кара Божья меньше всего страшила среднюю Воле. Пугало Иду собственное равнодушие — ни это признание, ни вид рыдающей Жюли, не трогали её настолько, насколько должны были. Мысленно она ругала себя, но ничего не могла поделать, принимая стойкость за безразличие. Да, она уважала маркиза Лондора и его смерть, безусловно, была трагична, она сочувствовала Жюли, но не могла вызвать на своём лице даже выражение сочувствия. Внутри неё бушевала буря, но наружу не вырывалось даже отголоска её. Иде хотелось самой заплакать, но глаза были, как назло сухи.
Внезапно Жюли приподнялась, опираясь на руку. Лицо её было красным, глаза мутными, бесцветными и не выражающие ничего, кроме боли и отчаянья. Схватив свободной рукой с прикроватного столика письмо и конверт с черной печатью, она бессильно скомкала его и истошно воскликнула:
— Зачем все эти войны, Ида? Неужели дипломаты так бессильны, что решать споры теперь можно лишь войнами?
Письмо выпало из её дрогнувшей руки на потертый ковер. В этот момент Ида опомнилась и, сорвавшись с места, подбежала к Жюли, садясь на край кровати и прижимая к своему плечу белокурую голову сестры.
— Люди всегда воевали, Жюли, — тихо прошептала она. — Никто не хочет воспринимать всерьёз чужие интересы и идеалы.
— Я так завидую тебе, — с отчаяньем в голосе проговорила Жюли, ещё сильнее прижимаясь к плечу сестры. — Раньше я считала тебя излишне циничной, теперь же хочу быть такой же сильной.
Ида усмехнулась, пользуясь тем, что сестра не может видеть её усмешку. Вся её сила была ширмой за которой пряталась разочарованная, разбитая и отчаянно нуждавшаяся в помощи женщина. Все восхищались её стойкостью и она, собирая в кулак волю, соответствовала этому образу, который пристал к её гордой натуре, как репей к одежде.
— Ты не должна плакать, — глухо произнесла она, беря Жюли за плечи и отстраняя от себя. — Мы справимся все вместе.
— Я не смогу, — замотала головой Жюли, однако, утирая слёзы.
— Подумай о своём ребенке. Живи ради него и он будет тебе благодарен. Это веди и ребенок Антуана тоже, так отдай ему всю любовь, которая осталась в твоём сердце.
