Дело было в том, что казачьи области в России — были на правах самоуправляющихся, и власть там была совсем не такой, как в России. Главными на этих территориях были атаманы, они же вершили суд по всем вилам гражданских и по мелким уголовным делам, спрашивая совета стариков — то есть были нечто вроде мировых судей. Атаманов выбирали и в месте проживания казаков, в станицах — были станичные атаманы, которые одновременно занимались делами станичных воинских команд. Центральная власть в самоуправляющихся казачьих общинах занималась только сбором податей, причем не с конкретных казаков, а с казачьего войска в целом, «на местах» подати собирали атаманы, да еще расследованием преступлений средней тяжести и тяжких. В числе казачьих привилегий было то, что правления могли выдавать паспорта на совершенно законных основаниях — и таким образом Митька Шалый мог стать совершенно другой личностью и начать жизнь с чистого листа. Это-то ему и было нужно.
— За ксиву разговор отдельный будет. Мы тебе ксиву дадим — а ты стопорить пойдешь.
— Да не, я в завязке. Забожусь на п…раса — не пойду.
— А что так то? Масть решил сменить?
— Нельзя мне начальник. В зоне — край!
Чтобы показать насколько край — блатной красноречиво провел ребром ладони по выпирающему кадыку
— Смотри… Ничего тебе не говорю ни да, ни нет. Найди меня… через два дня. Порешаем. И учти — если даже «да» — правила одни для всех. Идем не бомбить и не стопорить. Кого на мародерке поймаю — неважно кого, на первый раз в зиндан, на второй вон из отряда. Кого на чем худшем — на «мохнатом сейфе»[81] например — к стенке. Веришь?
Шалый сделал понимающую рожу — они это умеют.
— Понимаю, как не понять, гражданин казак. Мне сейчас не до того — отсюда бы смыться. А так готов… верой и правдой… и неправдой тоже если потребуется.
— Верой и правдой… Ну, поехали… Два дня — найдешь меня.
— Найду, гражданин казак — Митька привычно, с одного скока запрыгнул на пассажирское место — а вопросик можно?
— Можно, если не рассчитываешь на ответ.
— Судя по вам, уважаемый, вы при делах были?
Григорий завел двигатель.
— Почему — был? При делах и есть…
* * *
На обратном пути, высадив Митьку на окраине Молдаванки, Григорий сменил маршрут, резко свернув влево. Покатились под гору чистые, запруженные народом улочки, греки, евреи, столы с едой выставленные прямо на тротуар, одуряющий запах ранних овощей — сюда они первым делом приходят, через Одессу вся торговля с Востоком, а там, как орошение затеяли — круглый год можно выращивать. Машин здесь было немного — местный народ все более предпочитал здесь пешком или на конке, тем более что и улицы были вихлястые да ухабистые, только под человека да под осла. В этих местах можно было купить и продать все что угодно — причем греки часто торговали шире евреев.
На углу одной из улиц — а угол был острый — треугольником вперед выдавался построенный из кирпича с облицовкой армянским туфом самодовольного вида купеческий дом: обычный дом, на третьем этаже купец живет, на втором контора с приказчиками, на первом этаже торгуют, или образцы там какие. Над входной дверью — стальной, с решеткой, вывеска по-русски, по-гречески и по-арабски сообщала.
Над вывеской прямо к фасаду был прилеплен символ клана Григориадисов — два старомодного вида башмака. Длил свою историю клан одесских Григориадисов от деда нынешнего главы клана, который сбежал от очередной армянской резни, с несколькими монетами в кармане пристал к русскому берегу и поселился в Одессе, приноровившись по сапожному делу. Его сыновья приноровились уже по части торговой…
Несмотря на солидный и самоуверенный вид — особого потока посетителей видно не было — Григорий понаблюдал минут десять и за это время через дверь прошел только один человек: солидного вида господин с тросточкой. Григориадис занимался разными вещами… но Григория он должен был помнить.
Наконец — казак вышел из машины. Огляделся, заметил, как дальше по улице шелохнулась занавеска на втором этаже… у Григориадисов это дело будь здоров поставлено, похлеще полиции.
Но он собственно и не со злом сюда пришел.
Перейдя улицу, казак постучал по наковаленке висящим на цепи бронзовым молоточком.
Дверь солидно, неспешно открылась, на пороге стоял курчавчый молодой человек, здоровый и крепкий, как бычок — годовик в белой рубахе и североамериканских джинсах.
— Что угодно?
— Старших позови.
— Я за них.
Григорий прищурился
— Тебя, сынок, у мамы с папой в проекте не было, когда я на Востоке базары тер. Секешь поляну?
Молодой отступил
— Проходите, уважаемый. Ноги только вот здесь извольте вытереть.
