С давних времен как Севастополь был военным форпостом Российской Империи в регионе, так Одесса была форпостом торговым, мореходным, купеческим. Ее даже основали не русские. Основателем Одессы, раскинувшейся на месте, где раньше была считавшаяся неприступной турецкая крепость, был испанский еврей[75], прославившийся на русской службе в боях с турецким флотом, выслужившийся до адмирала Хосе де Рибас, чье имя и фамилию потом исказили на русский манер. Жозеф Михайлович Дерибас. Он стал первым генерал-губернатором нового города, в его честь названа одна из основных улиц города — Дерибасовская, а его особняк с шикарным садом — его потомки передали в дар городу, и теперь там — Городской Сад. Вторым человеком, заложившим основы Одессы, был ее губернатор в конце восемнадцатого — начале девятнадцатого века Дюк де Ришелье, да, да, прямой потомок кардинала Ришелье, честнейший и предприимчивый человек, фактически сделавший Одессу тем, чем она есть на самом деле — огромным купеческим городом-портом, но при этом не чурающемся культуры. Его памятник стоит перед самой лестницей, в его основании одесситы сохранили ядро, выпущенное с корабля, бомбардировавшего город. Это был даже не корабль — обшитая сталью плавучая пушечная буксируемая батарея. Четыре дня она обстреливала город, у жителей города не было оружия, способного пробить невиданной в то время крепости корабельный борт — но одесситы не сдались, город выстоял. Чей это был корабль? А сами не догадались? Английский, чей же еще — только в двадцать первом и отомстили[76]. Потом Дюк де Ришелье уехал на родину, чтобы стать премьер-министром Франции — но одесситы его помнят до сих пор. Памятник даже поставили. Герцог Ришелье уехал — а Одесса осталась Одессой: оборотистой, купеческой, хлебосольной, понимающей толк в искусстве, ценящей остроумных людей и умеющей с рубля миллион заработать. Миллионщиков в Одессе на тысячу жителей было едва ли не больше, чем в Москве или Санкт-Петербурге, и это было закономерно: вся торговля с Востоком тогда проходила через Одессу. Ну, а где торговля, там и…
Увы, Одесса была мамой не только для купца — но и для фартового налетчика, и для карманника, и для прочего лихого люда. Раньше, когда тот берег был еще не наш — Одесса все равно торговала с ним, только нелегально. Одесса ведь стоит на известняке, и во многом построена из известняка, город начинался с шахт, где строители вырубали кирпичи и плиты из этого податливого материала, складывая из них на поверхности дома. Дома были сложены — а шахты остались, их знали как одесские катакомбы, и тянулись они далеко за пределы города, до самой Молдаванки, а иные отнорки — просто уходили во тьму и никто не знал куда именно. В некоторых районах каждый, буквально каждый дом имел выход в эти самые катакомбы, там хранили контрабанду, нелегальное спиртное, там же были подземные «малины» где отлеживался после дел блатной люд. Согласитесь — хорошо промышлять в городе, где случись убегать от городовых — нырк и под землю. Хорошо. Вот потому-то Одесса-мама многими, наряду с Ростовом-папой и считалась криминальной столицей России.
Даже в криминальном промысле у одесситов был особый шик. Один гопстопник[77] носил в кармане для терпил флакончик с сердечным, потому как один раз он подрезал одного бобра, а тот посинел весь — и с копыт. А за мокрое[78] отвечать как то не с руки — вот он и таскал теперь на случай — сердечное. Еще двое бомбанули банк и ушли от полиции, разбрасывая на улице награбленную добычу — можете представить себе, уважаемые — что началось, когда из пролетки полетели самые натуральные деньги.
Ну… в общем люд тут разный был, были и фальшивомонетчики, были просто мошенники, были карманники, которые незаметно не то что ваш карман от лопатника освободят — но и даму, простите, от предметов нижнего белья.
Вот как раз сейчас хорунжий Григорий Велехов сидел в конторке и смотрел как раз на такого вот ухаря… маленького, верткого и чему то непременно улыбающемуся, да так что вот-вот и расхохочется. По мнению Велехова — смешного тут ничего не было.
— Ты чего веселишься, уважаемый? — мрачно спросил он, смотря на очередного кандидата на государеву службу.
— Та весело же… Вон… люди хорошие по улочке прогуливаться изволят, солидный господин гимназистку кадрит… а лопатничек[79] — то надо поглубже прятать, дабы лихим людям не достался. Вон солнышко светить изволит… хорошо. Много ли надо человеку для счастья?
— Немного. А как тебя звать — величать, такого веселого?
— Батя Митрием крестил.
— А дальше.
— Митька Шалый.
Велехов сплюнул
— Ты мне погремухой своей не козыряй, я к вашим делам неодобрение имею. Какая фамилия, добром спрашиваю.
Шалый снова засмеялся
— Это так всегда… Ваше благородие. Вот про моё фамилиё в Таганском централе прознали, так и крестить не стали, сказали что это готовая погремуха и есть. А там паханы сидят не чета местным, один Сеня Бобёр чего стоил, Сеня Бобёр, взял да попёр. Шалый — это мне и фамилия, и за погремуху сойдет, когда требуется.
