– Да он ушел уже, – остановила ее дежурная и добавила, пытаясь успокоить: – Но долго с ней беседовал, – чем только еще больше огорчила тетю Иду.
– Что за профессор? – Я понизила голос: – Психиатр?
Дежурная закивала, сделав большие глаза:
– От самого Громыцкого!
Я вопросительно посмотрела на тетю.
Не знаю никакого Громыцкого. Громыко помню, был такой председатель Президиума Верховного Совета СССР, и еще Громозеку – коллегу-ученого папеньки Алисы Селезневой в бестселлере Кира Булычева, а вот Громыцкого…
– Левушка Громыцкий – тоже профессор, доктор наук, академик и главврач этого учреждения здравоохранения, – подсказала тетушка и вперила строгий взор в дежурную. – А сам Лев Моисеевич приходил? Он обещал мне лично посмотреть пациентку.
– Не смог, должно быть, сам-то наш, прислал другого профессора, помоложе, – защитила руководителя учреждения дежурная. – Он так и вошел, со смартфоном у уха, сказал в него: «Конечно, я уже здесь, Лев Моисеич», а мне кивнул и шепотом: «В какой палате Зарецкая?»
– Ах, боже мой, боже мой! – Тетушка схватилась за голову.
– Ну что ты так переживаешь? – Я отвела ее от стола дежурной, чтобы та не услышала, чего не нужно. – Профессор приходил, пациентку посмотрел, сказал, что все с ней хорошо. Тебе нужны подробности, точное медицинское заключение? Спросишь академика Левушку, профессор наверняка ему доложится как старшему по званию.
– Ах, ты не понимаешь! – Тетушка помассировала пальцами виски. – Я же должна была обрисовать психиатру всю картину… Он мог неправильно понять и трактовать… И грош цена тогда его заключению…
– Давай-ка по порядку. – Я усадила ее на ближайшую кушетку и опустилась рядом. – О какой картине речь?
– О состоянии пациентки, конечно же! Видишь ли… – Тетушка ущипнула себя за переносицу и наконец призналась: – Я никому не сказала, что у Марфы деменция.
– Да это все и сами увидели! Когда бабуля под девяносто ведет себя как юная девушка…
– Елена, дослушай! – перебила меня тетушка. – Конечно же, странности поведения Марфы тут заметили. Но я не сказала, что такое с ней уже бывало, наоборот, использовала эти ее закидоны как повод потребовать особого к ней внимания. Иначе ее выписали бы еще утром, толком не обследовав, понимаешь?
– А-а-а… Понимаю! Ты представила все так, будто Марфинька повредилась умом после вчерашнего передоза. – Я посмотрела на родную старушку новыми глазами. Оказывается, она умеет хитрить и не чурается манипуляций! – И когда же ты собиралась сказать всем правду?
– Всем – никогда, с какой стати мне позорить лучшую подругу? Я думала сообщить о ее недуге только Левушке и непосредственно перед их с Марфинькой встречей. – Тетушка печально поникла.
– Тогда ничего еще не потеряно, Левушка с Марфинькой пока не встречался, переложил это на профессора помельче, – напомнила я.
– А ведь и правда! – Тетя Ида распрямила спину и расправила плечи. – Значит, я позвоню Леве…
– Звони, – одобрила я и встала, чтобы открыть ей дверь на пустующий балкон. – Там тебя никто не услышит.
Тетушка удалилась, я прикрыла за ней дверь и, не дожидаясь результатов переговоров с профессором-доктором-академиком Левушкой, пошла в палату к Марфиньке.
Ирка глянула на меня и приложила палец к губам, призывая не шуметь и не мешать. Подруга с неподдельным интересом слушала Марфиньку, которая оживленно лепетала, сверкая очами и улыбкой:
– Такой молодой, симпатичный, хотя немного странный, конечно.
Я поняла, что речь идет о недавно посетившем ее профессоре.
Конечно, он странный. Психиатр же! Как говорится, с кем поведешься, от того и наберешься.
Все же я спросила:
– И почему же он странный?
Марфинька, как обычно в дни победы деменции, меня проигнорировала, но Ирка повторила прозвучавший вопрос.
– Ну-у-у-у… – Мамзель Зарецкая накрутила на пальчик серебряный локон. – Пожалуй, я неправильно выразилась. Не странный, а необычный. Будто и не доктор, а несчастненький лекаришка. Нетипичной внешности.
– Негр, что ли? – брякнула Ирка, устав дожидаться конкретики.
Темнокожих интернов в больнице мы уже видели. Счастливыми они и впрямь не выглядели.
– Не настолько необычный! Не черный, а желтый. – Мамзель прыснула и тут же смущенно покраснела. – Я извиняюсь, так нельзя, это совершенно недопустимо. В нашей стране цвет кожи и разрез глаз не имеют значения, и мне очень стыдно, что я, советская комсомолка… Тогда как Ляля…
Она совсем стушевалась и замолчала, опустив голову.
Я не успела спросить, что там с Лялей.
Дверь открылась, и в палату тихо вдвинулась тетушка. Выражение лица у нее было странное.
Я подумала, что ее разговор с академиком и главврачом прошел неудачно и спросила:
– Он сказал, что не придет?
– Он сказал, что придет. – Тетушка мягко прикрыла за собой дверь и привалилась к ней спиной.
– Тогда что не так?
– Что не так? – Она перевела на меня взгляд, полный глубокой задумчивости. – Что-то не так…
– А конкретнее? – Я почувствовала, что тоже начинаю волноваться.
