– Два капучино и пару трендовых пирожных на ваш вкус. – Ирка не стала настаивать на продолжении беседы.
С кофе и десертами мы устроились у окна с видом на здание театра и, звякая ложечками, наскоро посовещались.
– Ты заметила, как продавщица глянула на холодильник, когда ты спросила ее про «Райское наслаждение»? Могу поклясться, что сегодняшняя коробка там, ее еще никто не забрал. Можем устроить тут засаду и дождаться любительницу немодных пирожных. – Я укусила модное, без сахара и глютена, и поморщилась. – Какая гадость…
– Угу. – Ирка с хрустом, как бобр – полено, прожевала свой коржик из овсяных хлопьев с кокосовой стружкой и сухофруктами, жадно запила его кофе и уточнила предложенный план: – Подстережем тут какую-то театральную даму и выясним, не с ней ли вчера Марфинька пирожные ела?
– На фуршете у Барабасова присутствовали актрисы Марьяна Душечкина, Алла Лимпопович и Вера Горошкина, – напомнила я.
– Курица, гусыня и павлиниха, как назвала их Марфинька. – Подруга поставила на стол чашку и боком навалилась на широкий подоконник, высматривая что-то за окном. – Но Лимпопович и Душечкину долго ждать придется: смотри, они задействованы в утреннем спектакле, а он начнется через двадцать минут. Не хочешь посмотреть на этих птиц в их естественной среде обитания?
Не дожидаясь моего ответа, она подскочила со стула, сдернула с соседнего сумку и умчалась, напоследок бросив мне:
– Жди тут, я мигом.
Я не роптала. Театральные представления люблю, особенно такие, где никого не убивают – по-настоящему, я имею в виду. Понарошку – пожалуйста, сколько угодно. За Джульетту, Дездемону, Анну Каренину и Катерину из «Грозы» я не переживаю, зная, что они благополучно оживут, как только опустят занавес.
Но мы с Иркой явно не ограничимся тем, что просто посмотрим на Лимпопович и Душечкину из зала, поэтому я решила подготовиться к предстоящей встрече.
– Вы знаете, та старая актриса, которая вчера купила ваше «Райское наслаждение», вскоре после этого попала в реанимацию, – вернувшись к стойке, как бы между прочим сообщила я девушке за ней.
– Это вы к чему? – Она заметно напряглась.
– Нет-нет, я вовсе не намекаю, что уважаемая бабушка отравилась вашей продукцией! – Я неискренне улыбнулась. – Просто весьма возможно, что ту коробку, которую вы отложили, сегодня никто не купит. А завтра пирожные будут уже не первой свежести, глядишь, еще кому-то от них подурнеет…
– Ну, значит, спишем их. – Девушка тоже улыбнулась – и тоже неискренне.
– Зачем же списывать, убытки нести. Давайте куплю их прямо сейчас? – Я достала банковскую карточку, помахала ею в воздухе.
Это всех устроило, и через пару минут я вышла из заведения с коробочкой пирожных. Пришлось нести ее в руках, потому что моя сумка не столь вместительна, как Иркина торба, которую подруга важно называет «закрома Родины».
Высматривая подругу с ее объемистой ручной кладью, чтобы переложить в ту пирожные, я прошлась вдоль фасада театра и заглянула в арку, за которой прячется небольшой внутренний двор. Мы уже были в нем, когда дожидались возможности пройти в театр через служебный вход. Хоть он и театральный, выглядит дворик совершенно заурядным, даже затрапезным: чахлая круглая клумбочка, облезлая скамья, урна-мусорка, выполняющая функции пепельницы…
Хм, а это что?
Солнечный зайчик прыгнул мне в глаза, как с трамплина, отскочив от трепещущей на ветру золотой ленты. Я прикрыла пострадавшие зрительные органы козырьком из ладошки и заинтересованно поморгала на одно из окон первого этажа. Еще недавно ничем не примечательное, сегодня оно было затейливо украшено.
Я приблизилась, разглядывая неожиданный декор – преимущественно, текстильный. Привязанные к решетке, пестрели и шуршали, обтирая свободными концами жестяной подоконник и стену с подветренной стороны, разноцветные ленты, банты, тесемки и даже один вискозный шарфик. Вдоль нижнего края рамы закрытого окна тянулись выложенные в ряд разномастные пуговицы: крупные, броские, рельефные, некоторые с цветными стеклышками.
Все вместе производило странное впечатление: как будто в центре Питера наскоро обустроили выставку для охочих до лент, бус и блестящих бирюлек туземцев. Не хватало разве что стопки синих шерстяных одеял и бутылок с «огненной водой», чтобы начать обмен сомнительного добра на остров Манхэттен.
Хотя зачем Питеру еще один остров, тут и так их аж сорок два…
– Извините, это закрытая территория, – произнес мужской голос за моей спиной.
Я обернулась. Из служебного входа выглядывал хмурый немолодой мужчина в черных брюках и темной жилетке поверх белой рубашки с галстуком. На нагрудном кармане жилетки золотилась вышитая лира – я догадалась, что это униформа, значит, передо мной охранник. Не иначе тот самый Игнатьич, которого упоминал Песоцкий.
Я ничего не успела сказать. Игнатьич увидел в моих руках коробку с пирожными, и его лицо перекосилось плаксивой гримасой:
– Ее любимые… Ах, бедная Роза!
Он вышел на крыльцо, не забыв плотно прикрыть за собой дверь, и крепко зажмурился, не то спасаясь от прыгучих солнечных зайчиков, не то сдерживая подступившие слезы.
