– А Гейшу… – Я подумала, налила на сковородку масло, еще немного подождала и потянулась взять с разделочной доски первый сырой пирожок.
Шмяк! Брызги, шипение, мой прыжок в сторону, тетин возглас: «Осторожнее!», молниеносный бросок кота, включившегося в новую подвижную игру.
– Волька, брысь! – Я дернула ногой, стряхнув с нее добычливого зверя вместе с тапкой.
– Я не поняла, это вы с котом показали, как мы поймаем Гейшу? – Хихикающая Ирка сменила меня в горячей точке у плиты, ловко перевернула первый пирожок и аккуратно уложила рядом второй.
– Быть может, ее и не придется ловить, – рассудила тетушка. – Если наши предположения о наследстве верны, мы найдем эту даму в квартире Барабасова.
– Адрес? – тут же вскинулась Ирка.
– Вот уж не скажу, не помню, мне Марфа только окна показывала, но сама она точно знает. Ирочка, буди ее, пирожки скоро будут готовы.
Домой я ехала с Борей и его беременной женой.
Восхитительно ароматные пирожки с картошкой, мясом и луком тетя Ида, чтобы не нервировать чувствительную к запахам Джульетту, сложила в эмалированный бидон, из тех, какие когда-то были в каждой семье, а теперь их можно увидеть разве что на блошином рынке. Плотно притертая крышка восхитительный аромат не пропускала, но Боря в предвкушении вкусного ужина все равно поглядывал на бидон с нежностью.
Он устроил его на переднем пассажирском сиденье, укутал собственным шарфом и даже свою шапочку на крышку нахлобучил, чтобы пирожки внутри не остыли. В полосатом шарфе и шапочке бидон смотрелся как маленький восточный бей в халате и тюбетейке. «Бейдончик» такой!
Боря заботливо пристегнул его ремнем, и так мы ехали, пока в сгустившихся сумерках нас не остановил бдительный инспектор ГИБДД.
Сначала у него был только один вопрос:
– Почему нарушаем, ребеночка везем не в детском кресле?
– А это у нас не ребеночек. – Боря жестом фокусника, вынимающего из шляпы индифферентного кролика, дернул вверх шапочку.
– Робот, что ли?! – опешил инспектор, узрев бронированное чело «бейдончика».
– И не робот. – Боря полностью оголил крепкое металлическое тело загадочного пассажира, сдернув с него шарф.
– Самогон везете? – с интересом и пониманием спросил инспектор, понизив голос.
– Если бы! – в тон ему ответил Боря и обезглавил «бейдончика», сняв с него крышку. – Пирожки!
– Боря, фу, запах! – заверещала Джуля, открывая свое окошко и высовываясь в него подышать.
– Пирожки для бабушки? – уточнил инспектор, увидев красный беретик на голове Джули.
– От бабушки! – Боря выудил из бидона пирожок. – Угощайтесь!
Когда мы отъезжали, инспектор махал нам пирожком и тихо ржал.
Приятно, однако, причинить нечаянную радость трудящемуся человеку суровой профессии.
– Лен, как думаешь, дача взятки должностному лицу пирожком наказуема? – спросила меня Джуля, демонстративно обмахиваясь ладошкой.
– Взятка была бы, если бы я что-то нарушил, а так это просто угощение, – оправдался Боря, одной рукой восстанавливая упаковку «бейдончика», чтобы надежно удерживать внутри пирожки и их запах. И точно в тон жене спросил меня о другом: – Лен, как думаешь, показывать пацану в животе мультики – это забота или вовсе наоборот?
– Не начинай! – Джульетта фыркнула и прибавила звук в своем смартфоне.
– Нет, ты представь: пацан родится, сядет смотреть «Ну, погоди!», «Винни Пуха» и «Простоквашино», а для него там уже ничего нового, родная мама все заранее заспойлерила!
– Не драматизируй. – Джуля снова фыркнула.
Я высказалась дипломатично:
– Думаю, хорошие мультфильмы приятно смотреть и во второй раз, и в десятый, причем в любом возрасте.
– Вот именно! – Джуля победно улыбнулась, а ее смартфон голосом Шарика из «Простоквашина» восхитился техникой, которая дошла до того, что нашу маму и там, и тут передают.
И у меня вдруг вне прямой связи с техникой и мамами, но явно в продолжение сегодняшней проверки правильности хода нашего расследования возник неожиданный вопрос: почему Марфинька, две версии которой, шестнадцати– и восьмидесятишестилетняя, существуют практически автономно, в обеих своих ипостасях упоминала некую Лялю?
Мне представлялось, что это персонаж из той Марфинькиной реальности, где реют кумачовые знамена и грядет победа коммунизма. Но в больнице, в лихом вираже пролетая мимо меня на каталке, она опять упомянула Лялю, причем при мне, значит, была в норме. В неадеквате ложной юности барышня Зарецкая со мной не только не разговаривает – даже не видит меня и не слышит.
Значит, Ляля – не фантом, а реальный человек, которого, как ту маму, «передают и там, и тут»? Или их две – одна Ляля здесь, другая там? И тамошняя, на беду какого-то Ивана Сергеевича, глупая и подлая, а тутошняя – совсем другая? Хочется думать, умная и благородная, раз уж в больничном коридоре Марфинька перепутала с ней не кого-нибудь, а меня?
Я тоже достала смартфон и записала этот вопрос в «Заметки». Но помечать его как важный не стала, решив, что разбираться с Лялей или Лялями буду по остаточному принципу – если руки дойдут и времени хватит.
