Риббентроп, не пробыв в Москве и часа, предстал перед лицом Сталина. Советский руководитель проявил мало интереса к пакту о ненападении и еще меньше к заверениям в дружбе, которые Риббентроп то и дело вставлял в свои реплики. Его озабоченность концентрировалась вокруг секретного протокола о разделе Восточной Европы. Риббентроп предложил, чтобы Польша была разделена на сферы влияния по границе 1914 года, с одним лишь принципиальным различием, чтобы Варшава оставалась на немецкой стороне. Открытым был вопрос о том, будет ли придана некая видимость польской независимости, или Германия и Советский Союз просто аннексируют завоеванные ими территории. Что касается прибалтийских государств, то Риббентроп предложил, чтобы Финляндия и Эстония вошли в русскую сферу влияния (давая Сталину долгожданную буферную зону вокруг Ленинграда), Литва отошла бы к Германии, а Латвия была бы поделена. Когда Сталин потребовал себе всю Латвию, Риббентроп телеграфировал Гитлеру, и тот уступил — точно так же, как он поступил в связи с притязаниями Сталина отобрать Бессарабию у Румынии. Ликующий Риббентроп вернулся в Берлин, где в состоянии эйфории его приветствовал Гитлер, назвав «вторым Бисмарком»[452]. Прошло всего три дня с момента направления первого послания Гитлера Сталину до завершения дипломатической революции.
Позднее, как всегда, началось выявление задним числом того, кто несет ответственность за такой шокирующий поворот событий. Кто-то обвинял Великобританию за недоброжелательный стиль переговоров. Историк Э. Дж. П. Тэйлор показал, что при обмене посланиями и проектами документов между Великобританией и СССР Советы в довольно нехарактерной для них манере отвечали на британские предложения гораздо быстрее, чем британцы на советские. Из этого факта Тэйлор сделал вывод, на мой взгляд, некорректный, что Кремль жаждал союза больше, чем Лондон. Я же полагаю, что, скорее всего, дело было в том, что Сталин хотел, чтобы Великобритания не вышла из игры и не испортила ее преждевременно, по крайней мере до тех пор, пока он не определит намерения Гитлера.
Британский кабинет, вне всякого сомнения, совершил ряд грубейших психологических ошибок. Не только ни один из министров не посетил Москву, но Лондон задерживал переговоры о совместном военном планировании вплоть до начала августа. Даже тогда во главе британской делегации был поставлен адмирал, хотя главным, если не единственным, вопросом, занимавшим умы советской стороны, была война на суше. Более того, делегация направилась в Советский Союз пароходом, что заняло у нее пять дней пути, что отнюдь не свидетельствовало о понимании срочности дела. И, наконец, независимо от моральных соображений, сдержанность Великобритании в вопросе гарантии независимости прибалтийских государств была, неизбежно, истолкована параноидальным лидером в Москве как приглашение Гитлеру совершить нападение на Советский Союз, минуя Польшу.
И тем не менее отнюдь не неуклюжее поведение британской дипломатии привело к заключению нацистско-советского пакта. Реальная проблема заключалась в том, что Великобритания не могла пойти на сталинские условия, не поступившись всеми принципами, которые она отстаивала со времен окончания Первой мировой войны. Не было смысла устанавливать запрет на уничтожение малых стран Германией, если это подразумевало предоставление такой же привилегии Советскому Союзу. Более циничное британское руководство провело бы черту по советской границе, а не по польской, что резко улучшило бы переговорные позиции Великобритании в отношении Советского Союза и давало бы серьезные стимулы Сталину в вопросе проведения переговоров о защите Польши. В моральном плане достижением демократических стран явилось то, что они не могли пойти на освящение очередной серии агрессий, даже во имя собственной безопасности. Реальная политика предписывала бы сделать анализ стратегических последствий британской гарантии Польше, в то время как установленный Версалем международный порядок потребовал бы от Великобритании следовать курсом, базирующимся исключительно на моральных и правовых соображениях. У Сталина была стратегия, но не было принципов, а демократические страны защищали принципы, не разработав никакой стратегии.
Польшу нельзя было защитить путем бездеятельного пребывания французской армии внутри линии Мажино и Советской армии, ждущей в пределах собственных границ. В 1914 году страны Европы пошли на войну, потому что военное и политическое планирование потеряли связь друг с другом. Пока генеральные штабы отрабатывали свои планы, политические лидеры не только не понимали их, но у них отсутствовали политические цели, соразмерные с размахом предусмотренных военных усилий.
