Угроза союзной интервенции, возможно, и помогла бы Финляндии обеспечить себе лучшие условия по сравнению с первоначальными советскими требованиями, но, в конце концов, ничто уже не могло остановить Сталина в перемещении советской линии обороны подальше от подступов к Ленинграду. Для историков остается загадкой, что толкало Великобританию и Францию оказаться на волоске от войны одновременно с Советским Союзом и нацистской Германией за три месяца до того, как разгром Франции доказал, что весь этот план был не чем иным, как бесплодной фантазией.
В мае 1940 года «странная война» окончилась. Немецкая армия повторила свой маневр 1914 года и прокатилась через Бельгию, с той главной разницей, что теперь основной удар пришелся по центру, а не по правому флангу. Уплатив свою цену за полтора десятилетия сомнений и отговорок, Франция пала. Хотя оперативность германской военной машины к тому времени сильно упрочилась, наблюдателей потрясло, с какой быстротой Франция была наголову разбита. В Первую мировую войну немецкие армии потратили четыре года, тщетно пытаясь прорваться к Парижу; каждый километр давался с огромнейшими людскими потерями. В 1940 году немецкий блицкриг разрезал Францию; к концу июня немецкие войска маршировали по Елисейским Полям. Гитлер, казалось, стал хозяином континента.
Но, подобно многим другим завоевателям до него, Гитлер не знал, как закончить войну, которую он так бездумно начал. У него было три выбора: он мог попытаться разгромить Великобританию, он мог заключить мир с ней или же мог попытаться завоевать Советский Союз и затем, используя его обширные ресурсы, повернуть все свои силы вновь на запад и завершить уничтожение Великобритании.
Летом 1940 года Гитлер попробовал первые два варианта. В хвастливой речи 19 июля он намекнул, что готов заключить компромиссный мир с Великобританией. На самом же деле он просил ее вернуть довоенные германские колонии и отказаться от вмешательства в дела на континенте. В ответ он бы гарантировал существование Британской империи[453].
Предложение Гитлера было аналогично тому, какое делала императорская Германия Великобритании за два десятилетия до начала Первой мировой войны, хотя тогда оно было сформулировано более миролюбивым языком, а стратегическое положение Англии было гораздо более благоприятным. Возможно, если бы Гитлер был более конкретен относительно того, как будет выглядеть Европа, организованная Германией, то кое-кто из британских руководителей — такие, как лорд Галифакс, но ни в коем случае не Черчилль, — лелеявших идею переговоров с Германией, могли бы поддаться искушению. Фактически потребовав от Великобритании предоставить Германии полную свободу действий на континенте, Гитлер вызвал традиционный британский ответ. Он был таким же, какой дал в 1909 году сэр Эдвард Грей на предложение, сделанное гораздо более здравомыслящими германскими лидерами, чем Гитлер (да еще тогда, когда Франция продолжала пребывать крупной державой), заметив при этом, что, если Великобритания отдаст континентальные нации на откуп Германии, рано или поздно будет совершено нападение на Британские острова (см. седьмую главу). Не могла Великобритания рассматривать всерьез некую «гарантию» существования своей империи. Ни один германский руководитель так и не удосужился вникнуть в суть британской точки зрения, заключавшейся в том, что если существует на свете нация, способная защитить империю, то эта же нация способна и ее завоевать, — как уже отмечал в своем знаменитом меморандуме 1907 года сэр Айра Кроу (см. седьмую главу).
Черчилль, конечно, был слишком многоопытным и слишком хорошо знавшим историю человеком, чтобы тешить себя иллюзиями, будто по окончании войны Великобритания останется по-прежнему первой мировой державой или даже просто будет одной из первых. Это положение будут оспаривать или Германия, или Соединенные Штаты. Неуступчивость Черчилля по отношению к Германии летом 1940 года может быть, таким образом, истолкована как решение в пользу американской гегемонии над германской. Американское превосходство временами может оказаться неудобным, но, по крайней мере, тут сказывается близость языка и культуры, отсутствуют явно сталкивающиеся интересы. Наконец, всегда существовали перспективы установления «особых» отношений между Великобританией и Америкой, которые были бы немыслимы с нацистской Германией. К лету 1940 года Гитлер поставил себя в такое положение, что сам превратился в некий повод для войны,
