Эйзенхауэр был ярым противником применения силы даже во имя отстаивания принципа свободного судоходства через Суэцкий канал, который открыто поддержал Даллес в Лондоне. Даллес привез с собой письмо Идену от президента, в котором подчеркивалось «отсутствие мудрости даже в простом рассмотрении вопроса использования военной силы в данный момент…». При этом Эйзенхауэр зашел так далеко, чтобы предположить, что односторонние британские действия могут повлечь за собой риск пересмотра готовности Америки оставаться в НАТО, что, соответственно, оставляло бы союзников Америки на милость Москвы. Если разразится война, как гласило письмо, прежде чем Великобритания отчетливо продемонстрирует, что исчерпала все мирные средства разрешения кризиса, то это «в самой серьезной степени повлияет на чувства нашего народа в отношении западных союзников. Не хочу преувеличивать, но смею заверить вас, что ситуация может обостриться до такой степени, что будет иметь самые что ни на есть далеко идущие последствия»[754].
На первый взгляд казалось, не было двух таких стран, которые могли бы столкнуться друг с другом, как Великобритания и Соединенные Штаты, возглавляемые людьми, которых объединяла общность совместной деятельности в военные годы. Иден не мог поверить, что Эйзенхауэр свои опасения односторонним характером действий Великобритании и Франции превратит в открытую оппозицию. А Эйзенхауэр был убежден, что в итоге Франция и Великобритания не осмелятся действовать без поддержки Америки. Британские и американские руководители высоко ценили свои «особые отношения», которые подкреплялись партнерством военного времени и личной дружбой. Но во время Суэцкого кризиса на них крайне отрицательно повлияла фундаментальная несовместимость личностных подходов. Британские руководители сочли Даллеса ершистым партнером, а Иден стал относиться к нему с неприязнью.
Семейная традиция и личное призвание делали Джона Фостера Даллеса исключительно подходящей кандидатурой на пост государственного секретаря. Его дед Джон Фостер занимал должность государственного секретаря при президенте Бенджамине Гаррисоне; его дядя Роберт Лансинг был государственным секретарем в администрации Вильсона в период Версальской мирной конференции. Хотя Джон Фостер Даллес вплоть до весьма зрелого возраста был корпоративным юристом, его постоянным занятием все-таки оставалась внешняя политика.
Американские государственные секретари традиционно отстаивали американскую исключительность и универсальную применимость американских ценностей. Даллес ничем от них не отличался, разве что его трактовка этой исключительности носила скорее религиозный, чем философский характер. Первым его опытом в международных делах была деятельность в качестве главы протестантской комиссии по продвижению всеобщего мира. Как-то он заявил с гордостью: «Никто в Государственном департаменте не знает Библии лучше, чем я»[755]. И он стремился применять принципы строгого пресвитерианства к повседневному проведению американской внешней политики. «Я убежден, — писал он в 1950 году, — что нам здесь нужно, чтобы наши политические воззрения и практика правдиво отражали нашу религиозную убежденность в том, что человек сотворен Богом и судьба его находится в руках Господних»[756]. Хотя Даллес представлял собой классический американский феномен, который для гладстоновского поколения англичан был бы легко понятен, послевоенное поколение британских руководителей отвергало его праведность и считало его скорее лицемером, чем носителем духовного начала.
К сожалению, расположенность Даллеса читать проповеди своим собеседникам часто брала верх над его великолепным знанием международной политики и, в частности, над его вдумчивым анализом динамики развития советской системы. Черчилль называл Даллеса «суровым пуританином в очках, с огромным белым лицом и размытым пятном вместо рта», а в более легкомысленные минуты именовал его «Даллитом»[757] — «воплощением тоски и скуки». Иден с самого начала относился к Даллесу с явным недоверием. В 1952 году, еще до того как Эйзенхауэр назначил Даллеса государственным секретарем, Иден высказал надежду, что его коллегой на этом посту окажется кто-нибудь другой: «Не думаю, что я сумел бы с ним сработаться»[758].
У Даллеса было множество качеств, делавших его весьма влиятельным человеком. Его рабочая этика и принципиальность произвели огромное впечатление на Эйзенхауэра. Конрад Аденауэр считал Даллеса «самым великим человеком» из всех, кого он когда-либо знал, и личностью, «умеющей держать слово»[759]. Твердая приверженность Даллеса концепции биполярного мира, бдительно-настороженное противостояние уговорам и нажиму, целью которых были бы уступки Москве, и его непреклонная решимость располагали к нему Аденауэра и других руководителей, опасавшихся сепаратной советско-американской сделки.
