Даллес оказался между несокрушимым Эйзенхауэром и возмущенной группой европейских союзников. Иден и Молле перешли ту грань, когда отступление было еще возможно, и их бесило несоответствие между твердостью постановки Даллесом целей и задач и постоянным отказом признать практические средства для их достижения. Они так и не поняли, до какой степени Эйзенхауэр был убежденным противником применения силы или до какой степени превалировала его точка зрения. Для Даллеса пропасть между его союзниками и Насером представляла меньшую проблему, чем пропасть между президентом и его личными друзьями в Европе. Он сделал ставку на собственную одаренность и ловкость, чтобы перекрыть эту пропасть, в надежде на то, что время может изменить точку зрения либо их, либо Эйзенхауэра, а то и вынудит Насера совершить какую-то ошибку, и эта ошибка разрешит общую дилемму. А в итоге Даллес вынудил Францию и Великобританию рискнуть всем одним броском кости.
Дилемма тактики Даллеса была обобщена в вопросе одного из журналистов на пресс-конференции 13 сентября: «Господин секретарь, с учетом сделанного Соединенными Штатами заранее объявления о том, что они не будут применять силу, а также при том, что Советский Союз оказывает Египту пропагандистскую поддержку, не дает ли все это козыри в руки Насера?»[766] И хотя Даллес дал туманный ответ, будто бы победу одержит моральная сила, вопрос попал прямо в точку.
Растущие расхождения между демократическими странами содействовали тому, что Кремль поднял ставки. Ошеломив Вашингтон, он заменил западную помощь в деле сооружения Асуанской плотины своей собственной и увеличил объемы поставок оружия на Ближний Восток. Шумливый Хрущев заявил югославскому послу: «Не забывайте, что, если война начнется, мы всеми силами будем поддерживать Египет. Если бы ко мне пришел мой сын и сказал, что собирается добровольцем сражаться в Египте, я бы сам одобрил его решение»[767].
После того как Даллес на пресс-конференции 2 октября вторично исключил применение силы, отчаявшиеся Великобритания и Франция решились действовать самостоятельно. До начала британско-французской военной интервенции оставалось лишь несколько тактических шагов. Одним из них было последнее обращение к Организации Объединенных Наций, сыгравшей во всем этом любопытную роль. Вначале Великобритания и Франция, при наличии американской поддержки, решили вообще не привлекать к этому делу Организацию Объединенных Наций, опасаясь солидарности группы неприсоединившихся стран с Египтом. Когда же Франция и Великобритания исчерпали почти все дипломатические средства, они все-таки обратились к Организации Объединенных Наций, сделав как бы некий последний жест отчаяния, который должен был бы продемонстрировать, что из-за беспомощности международной организации у них не остается иного выбора, кроме как действовать самостоятельно. Организация Объединенных Наций была, таким образом, трансформирована из механизма, призванного разрешать международные споры, в некий последний барьер, через который следует перепрыгнуть, прежде чем прибегнуть к силе, и даже в своего рода оправдание для подобного шага.
Неожиданно и на сравнительно короткий срок Организация Объединенных Наций оказалась на высоте положения. Частные консультации с египетским, британским и французским министрами иностранных дел привели к договоренности по шести принципам, которые были весьма близки к мнению большинства на конференции по вопросам морского судоходства. Были учреждены египетский оперативный совет управляющих и надзорный совет пользователей каналом. Споры между двумя советами подлежали разрешению посредством арбитража. Эйзенхауэр был в восторге, когда выступил перед телезрителями 12 октября:
«У меня есть сообщение. У меня есть самое лучшее сообщение, которое, как мне кажется, я мог бы сделать Америке сегодня.
Отрадно отметить продвижение, достигнутое в урегулировании Суэцкого спора сегодня днем в Организации Объединенных Наций. Египет, Великобритания и Франция встретились друг с другом в лице своих министров иностранных дел и договорились о ряде принципов, на основе которых они собираются вести переговоры; и, похоже, дело обстоит так, что теперь очень крупный кризис остался в прошлом»[768].
Хотя Эйзенхауэр и не сказал прямо: «Мир практически достигнут», радость, вызванная его заявлением, оказалась преждевременной. Уже на следующий вечер, 13 октября, Совет Безопасности попросили одобрить шесть принципов, и тут произошел неприятный сюрприз. Двумя отдельными этапами голосования принципы были одобрены единогласно, но на меры по их реализации было наложено вето Советским Союзом.
