Брандт тогда выдвинул сенсационный для того времени тезис о том, что, поскольку надежда на Запад завела страну в тупик, объединение Германии может быть достигнуто путем германского сближения с коммунистическим миром. Он настаивал на том, чтобы его страна признала восточногерманский сателлит, согласилась с польской границей (по линии Одер — Нейсе) и улучшила отношения с Советским Союзом. А когда ослабнет напряженность в отношениях между Востоком и Западом, Советский Союз, возможно, окажется менее жестким в вопросах объединения. По крайней мере, могут быть значительно улучшены условия жизни восточногерманского населения.
Изначально администрация Никсона с серьезной настороженностью отнеслась к тому, что Брандт называл «
И тем не менее, чем бо́льшие темпы набирала инициатива Брандта, тем больше Никсон и его соратники стали понимать, что, несмотря на все перипетии восточной политики, альтернатива была еще рискованнее. Уже стало до предела ясно, что доктрина Хальштейна нежизнеспособна. К середине 1960-х годов сам Бонн вынужден был ее откорректировать применительно к восточноевропейским коммунистическим правительствам на основании неубедительного довода о том, что они не обладают свободой самостоятельного принятия решений.
Проблема, однако, оказалась гораздо глубже. В 1960-е годы и в голову не могло прийти, что Москва позволит своему восточногерманскому сателлиту рухнуть без какого-либо большого кризиса. А любой кризис, который мог бы оказаться результатом настоятельного стремления Германии к осуществлению своих национальных чаяний — или мог быть воспринят подобным образом, — нес в себе мощный потенциал для разрушения западного альянса. Ни один из союзников не пожелал бы пойти на риск развязывания войны ради объединения страны, ставшей причиной их страданий в военное время. Никто не рванул на баррикады, когда Никита Хрущев пригрозил передать пути доступа в Берлин под контроль восточногерманских коммунистов. Все без исключения западные союзники смирились с сооружением стены, разделившей Берлин и ставшей символом разделенной Германии. В течение многих лет демократические страны на словах выступали в защиту идеи германского единства, но ничего не делали ради ее осуществления. Этот подход исчерпал все пределы своих возможностей. Германская политика Североатлантического альянса терпела крах.
Поэтому Никсон и его советники пришли к признанию восточной политики как необходимости, даже считая, что Брандт — в отличие от Аденауэра — никогда не был эмоционально близок Североатлантическому альянсу. Существовали только три державы, способные нарушить послевоенный статус-кво в Европе, — обе сверхдержавы и Германия, если бы она решила поставить все в зависимость от объединения. В 1960-е годы деголлевская Франция попыталась перекроить сложившиеся сферы влияния и потерпела неудачу. Но если бы Германия, экономически самая мощная из стран Европы и обладающая наибольшими поводами для недовольства в территориальном плане, попыталась разрушить послевоенный порядок, последствия могли бы быть самыми серьезными. Когда Брандт выказал намерения самостоятельно сделать шаг по направлению к Востоку, администрация Никсона сделала вывод, что Соединенным Штатам следует скорее поддержать его, чем препятствовать его усилиям и идти на риск освобождения Федеративной Республики Германии от связей с НАТО и ограничений, налагаемых членством в Европейском экономическом сообществе.
