Задолбало! Задолбало постоянно ощущать столько дерьма! Ощущать, как оно медленно просачивается под шкуру и становится частью твоей тушки и пилит, пилит, пилит… Наждаком натирает и без того натянутые нервы.
Что заставило? Я и сам об этом всё ещё думаю.
Казалось забавным указать шлюхе, польстившейся на мои деньги, её место? Казалось, что он набивает себе цену, водя меня за нос, и рано или поздно не устоит и сдастся? Казалось… Теперь уже ничего не кажется. Теперь я перестал разбираться в том, что вижу своими глазами.
– Вот и не ной теперь.
Дёргаюсь от голоса друга и под столом врезаюсь в его коленку своей.
– Я не ною!
Подаётся вперёд, нависает над столиком и вполголоса проговаривает в десяти сантиметрах от моего лица:
– Нет, ты ноешь. И не ори на меня, контуженный, девчонки за соседним столиком и так уже косятся.
Хмыкаю и тут же накидываю капюшон на голову.
Тащиться куда-то было лень, и мы забрели в первую же открытую недорогую кафешку недалеко от квартиры Джеки. Засели в самый дальний угол, но учитывая то, что сейчас мы оба без концертного макияжа и в самых обыкновенных шмотках, на нас почти не обращают внимания. Ещё бы, кто из "великих и ужасных" попрётся жрать пиццу в начале десятого утра? Только совсем чокнутые, не иначе.
Но народу становится всё больше, шепотки уже гуляют по залу, пару раз мелькает вспышка на чьём-то мобильнике. Джеки как раз приканчивает последний кусок на своей тарелке и в качестве терапии от соплежуйства предлагает направиться в студию и полечить мою помешанную на сексе задницу парой-тройкой часов у микрофона. Там уж как пойдёт.
Почему бы нет? Согласно киваю почти сразу же и тянусь в карман за бумажником.
– Так и не избавился от этой привычки?
– Ты о чём?
– Таскать бабло в заднем кармане.
Остаётся только ухмыльнуться и отсчитать пару купюр. Одна по счёту, вторая на чай.
– И за меня платишь? Так мило.
– Заткнись. Считай это пожертвованием в пользу ущербных.
– Ну надо же, что-то ты поздно начал, – ехидно подмечает Джеки и, похлопав меня по плечу, двигается к выходу. А я какое-то время всё ещё тупо разглядываю небольшую рамку, которую он, сидя, прикрывал спиной. Отчего-то сейчас меня безумно выбесило изображение лилий на белом фоне. Упорно заставляю себя верить, что именно лилий.
***
В коридор ставшей родной квартиры меня заносит уже сильно вечером, после порядком затянувшейся репетиции, которая в кои-то веки плавно не перетекла в попойку.
Куртка отправляется на вешалку. Пальцы порядком замёрзли, и возиться со шнурками приходится чуть дольше, чем обычно. И пока распутываю затянутые бантики, втягиваю носом воздух и, принюхавшись, чётко улавливаю запах чего-то жареного, щедро перчёного и явно мясного. Доносится из кухни и дразнит пустой желудок. А кто я такой, чтобы сопротивляться?
– Камилла? – спрашиваю буквально за пару шагов до того, как увидеть спину Кая, замершего у конторки рядом с духовкой.
Мои брови удивлённо ползут вверх, а он, глянув мельком через плечо, возвращается к нарезке овощей.
– Это базовая функция или надо доплатить?
Дёргается, и я отмечаю, что он выбрал самый большой нож с широким лезвием и достаточно тяжёлой рукояткой. Мне он тоже нравится, приятно лежит в ладони.
Встав вполоборота, зыркает на меня исподлобья и, словно спохватившись, цедит улыбку. Хиленькая выходит.
– Мне было нечем заняться, так что считай это актом доброй воли.
– Да неужели…
Ответа не последовало, только размеренный звук, сопровождающий движение ножа, когда тот лезвием встречается с деревянной доской.
Стягиваю толстовку через голову и, отбросив её, крадучись подбираюсь к нему, обхожу со спины и останавливаюсь ровно за ним в каких-то двадцати сантиметрах, не больше. Совсем близко, но руками не трогаю. Пока не трогаю.
Не знаю, куда всё раздражение делось. Должно быть, музыка действительно творит чудеса, и я, как следует прооравшись, стал на порядок миролюбивее. Но терпения мне это не прибавило точно.
Поднимаю ладонь и, всё так же медля и не торопясь, лениво касаюсь его позвонков через ткань тонкой футболки. Мягкой, застиранной, пятнами выцветшей. Это заставляет меня вспомнить кое о чём…
Улыбаюсь.
– Больше не забывай свой хлам в моих карманах.
Молчит, и я, приняв это за проявление слабости, провожу ладонью по его шее, касаюсь линии роста волос, и пальцы ловко скользят выше, к затылку, ерошат отросшие прядки. Откидывается назад и словно сам подставляется под ласку. Нож, коим можно было бы разделать целого хряка, замирает над четвертованным томатом.
Носом по его плечу, изгибу, выше, дыханием согревая там, где тянется сонная артерия, и он делает шаг назад, лопатками упираясь в мою грудь.
Тут же обхватываю второй рукой, обнимаю поперёк туловища, прижимаю к себе, с трудом понимая, что именно это простое движение явилось волной приятного тепла. От пяток и до ушей накрыло. Даже дыхание через раз вырывается.
Неужто всё? Сдался, наконец?
