— Я должен ехать. Но скоро вернусь.
Она шмыгнула носом и кивнула.
— Я понимаю.
Грант поцеловал Марджори, не обращая внимания на свист и крики, донесшиеся из вагонов.
— Не пытайся никому ничего доказать, — сказала жена тем строгим тоном, который выдавал сильный испуг.
— Конечно, не стану, — ответил он. — Я просто буду сидеть в штабной палатке, а дерутся пусть молодые.
Марджори в обнимку с Луизой стояла и махала рукой, пока поезд не ушел со станции. Вся платформа была заполнена женщинами, которые так же махали платочками вслед составу. Марджори чуть не рассмеялась, представив, какими глупыми, должно быть, считают их уезжающие мужчины. Но она сдержалась, потому что носила фамилию Кавана, а значит, ей следовало подавать пример другим. Кроме того, она боялась разрыдаться.
Наверху, в безоблачном голубом небе, мелькали серебряные искры кораблей эскадры, они перестраивались на орбите таким образом, чтобы Бостон всегда оставался в зоне обзора хотя бы одного судна.
Дариат никак не мог решиться на самоубийство. Этот шаг ассоциировался с полным и бесповоротным провалом, с отчаянием. А после возвращения мертвых из царства пустоты его жизнь обрела смысл.
Он наблюдал, как парочка осторожно спускается по вонючей лестнице космоскреба. Кьера Салтер отлично поработала и совратила мальчишку, хотя какой пятнадцатилетний подросток мог бы устоять перед телом Мэри Скиббоу? Кьере даже не пришлось улучшать полученные физические данные. Стоило ей надеть лиловый топик на тонких бретельках и небесно-голубую юбочку, и природа сама позаботилась о буре в гормональной системе парнишки, точно так же как и в случае с Андерсом Боспуртом.
За полиповыми стенами активировалась и начала взаимодействовать с системами космоскреба подпрограмма наблюдения за Хорганом. Невидимый и вездесущий ангел-хранитель. Благодаря ей можно было уловить первые признаки тревоги или опасности. Хорган был еще одним из бесчисленных потомков Рубры. Избалованным и бережно взлелеянным. Его разум уже был тайно направлен в нужное русло, а высокомерие юнца достигло неимоверного уровня. У него имелись все качества, присущие предыдущим протеже Рубры. Хорган был гордым, одиноким и обладал взрывным характером. Худощавый смуглый юнец азиатского типа с привлекающими всеобщее внимание голубыми глазами; если его хромосомы к смазливой внешности добавили бы еще и надлежащую мускулатуру, он дрался бы не меньше самого Дариата в юности.
Естественно, Хорган нисколько не удивился вниманию, оказанному ему Кьерой-Мэри. Он принял его как должное.
Дариат ощутил, как мониторинговая программа затопила опустевшее помещение, производя тщательное обследование, включая и память местных клеток. Это был самый напряженный момент. Дариату потребовалось два дня, чтобы модифицировать программу квартиры. До сих пор ни одна из его уверток не помогала противостоять направленному вниманию сущности биотопа, обладающего собственным разумом.
Но в сознании Рубры не возникло ни тревоги, ни криков о помощи. Мониторинговая программа видела только пустую квартиру, поджидающую возвращения Хоргана.
— Они идут, — сказал Дариат остальным, кто вместе с ним оставался в спальне Андерса Боспурта.
Все трое возвращенцев были рядом с ним. Росс Нэш, канадец из начала двадцатого века, вселившийся в тело Боспурта. Энид Понтер с Геральдтона, мира этнических австралийцев, умершая двести лет назад и возвращенная в физическое тело Алисии Кохрейн. И Клаус Шиллер, завладевший телом Манзы Бальюзи, немец, бесконечно бормочущий о любимом фюрере и, похоже, очень недовольный своей азиатской внешностью. С тех пор как он покинул борт «Йаку», его тело подверглось некоторым изменениям и теперь отличалось от того, что было записано на флек-диске. Кожа побледнела, в иссиня-черных волосах появились светлые пряди, в мягких чертах лица проглядывала суровая холодность, а глаза стали светло-голубыми. Он даже подрос на пару сантиметров.
— А Рубра? — спросила Энид Понтер. — Он что-нибудь знает?
— Мои искажающие программы сработали. Нас никто не видит.
Росс Нэш медленно обвел взглядом спальню, как будто принюхивался, ожидая обнаружить в воздухе экзотический запах.
— Я его чувствую. Из-за стен веет холодной враждебностью.
— Это Анстид, — сказал Дариат. — Это его ты ощущаешь. А Рубра лишь его часть, его слуга.
Росс Нэш даже не стал пытаться скрыть свое отвращение.
Дариат знал, что никто из них ему не доверяет. Это были сильные противники, и на хрупкое перемирие они согласились только из-за того, что могли навредить друг другу. Такое противостояние не может длиться долго. Бесконечно сдерживаемые сомнения и неуверенность, присущие всем людям, способны преодолеть барьеры благоразумия. И высокие ставки с обеих сторон только содействуют стремлению увидеть предательство в каждом случайном вздохе и в каждом неосторожном шаге.
Но он докажет свою надежность так, как еще никто не мог доказать. Он доверит им не только свою жизнь, но и свою смерть. И это до абсурда логично.
