Десять секунд. Ровно столько времени прошло с момента его смерти. А как долго пробыли здесь остальные души? И как они могут выносить…
Столетия, приносящие муки, как остановившееся сердце возлюбленной. Вечное стремление и жажда нового, а в результате лишь остывшие крохи. Но даже эти безвкусные капли лучше, чем ад, ожидающий по мере удаления от соблазнительных проблесков утраченного пристанища нашей плоти. Тех, кто удаляется от этого скудного источника, поджидает безумие и злоба. Безопаснее оставаться. Безопаснее переносить известные страдания, чем подвергаться неизвестным мукам.
…Дариат ощутил импульсы боли, терзавшей Хоргана, они вспыхивали в пустоте шестого царства, словно языки пламени, лижущие черное дерево. Они появлялись там, где, подобно псам, дерущимся за крохи сырого мяса, собралось больше всего душ.
Цвет просачивался в разрывы между измерениями и постепенно становился ярче. И заблудшие души взвыли, угрожая и соблазняя Хоргана, уговаривая его сдаться. Женские особи сулили ему бесконечные наслаждения, а мужские грозили вечными муками.
Кьера, Росс, Энид и Клаус объединили свои усилия, и в разрывы проскакивали все более ощутимые порции боли.
— Он мой, — вызывающе заявил Дариат. — Он предназначен мне. Он принадлежит мне.
— Нет, мне.
— Мне.
— Мне.
— Мне, — взвыл целый хор.
— Кьера, Росс, помогите мне. Вытащите меня отсюда.
Дариат понимал, что больше не может здесь оставаться. Холодная тихая темнота звала его прочь от Вселенной живых. Туда, куда ушла Анастасия, туда, где они снова встретятся. Задерживаться здесь, цепляясь за эхо давнишних воспоминаний, — настоящее безумие. У Анастасии хватило смелости идти дальше. Он мог бы последовать тем же путем, хоть и не был достоин.
— Умоляю, прекратите это! — закричал Хорган. — Спасите меня!
Пустота, где был заключен Дариат, начала деформироваться. Появилась узкая длинная воронка, напоминающая смерч, протянувшийся в бездонные глубины к центру газового гиганта. Души столпились вокруг, стремясь попасть внутрь. Дариат был одним из них, и его сильно прижало к…
Неровно вымощенная улица, домики по обеим сторонам. Идет сильный дождь. Его босые ноги немеют от холода. В воздухе пахнет древесным дымом, ветер сгоняет едва поднявшиеся над трубами клубы к самой земле. Ветхая одежда на нем уже промокла, и он еще сильнее кашляет. Худенькая грудь сотрясается от рвущегося наружу воздуха. А когда он жалуется матери, та только грустно улыбается в ответ.
Рядом шмыгает носом маленькая сестренка. Ее личико едва можно разглядеть между шерстяной шапочкой и поднятым воротником пальто. Он держит ее за руку, и девочка послушно семенит рядом. Она такая хрупкая, еще слабее, чем он сам. А зима только началась. Похлебки всегда очень мало, а в тех скудных порциях, что все-таки достаются ему, плавают только овощи. Они не наполняют желудок. А в лавках всегда есть мясо.
Колокол собора звонит, не умолкая, и вместе с ними к службе собираются другие горожане. Деревянные башмаки его сестренки глухо постукивают по мостовой. В них давно полно воды, ее маленькие ножки побелели от холода и покрылись волдырями.
Папе неплохо заплатили за работу на полях сквайра. Но на еду денег никогда не остается.
В свободной руке он сжимает потертый пенни с портретом королевы Виктории. Предназначенный улыбающемуся, тепло одетому пастору.
