– Меня ничто не удивляет в моей Элейн. Ты – дитя феникса, во всем. Носи этот амулет всегда, ради меня. Он будет соединять нас всегда и везде. Соскучишься по мне – возьми его в руки и подумай обо мне. Я почувствую это и откликнусь и, если смогу, приду. – Он задумался и очень серьезно, с болью в голосе сказал: – Если мы не можем принадлежать друг другу в этой жизни, Элейн, то ты станешь навсегда моей в той, другой жизни, когда мы умрем. Я даю тебе эту клятву. И этот амулет, феникс, – символ моей вечной, бессмертной любви к тебе.
И снова Элейн ощутила нависшую над ними тень. Потрясенная его страстными признаниями, в которых слышалось нечто роковое, она расстегнула замочек и надела цепочку с подвеской на шею.
– Я вернусь в Шотландию, обязательно вернусь, – прошептала она. – Мы еще будем вместе, любовь моя.
Ведь ей еще надо родить ему сына, который будет расти большим и здоровым. Александр поцеловал ее, и все тревоги прошли.
– Я знаю, так и будет, – сказал он.
В большом доме замка Джоанна носилась по комнатам, ее счастливый смех звенел повсюду. За ней по пятам следовал верный Доннет, который тревожился за шуструю девчушку не меньше, чем ее мать. Он всегда был настороже. Усевшись в углу, собака не отрывала своих больших карих глаз от ребенка, терпеливо сносила все шалости и позволяла как угодно себя донимать – обнимать, щипать, ездить верхом, когда Джоанна сжимала полными ножками ее шелковистые серые бока. Лишь изредка она обращала умоляющий взгляд на Элейн, чтобы та хоть на время освободила ее от своевольного ребенка. Так шла их жизнь, без каких-либо перемен, и потому приятной неожиданностью стал для них приезд двух молодых лордов из Аберфрау, племянников Элейн, Оуэйна и Ливелина. Они прибыли для того, чтобы предложить ей совершить вместе с ними небольшое путешествие в Вудсток.
Сначала Элейн отказалась – боялась столкнуться там с Робертом.
– Дядя Генрих особенно настаивал на твоем приезде, – ввернул Оуэйн; все это время он втирался в доверие к монарху, сидя в своем грязном холостяцком замке в Абере. – Кстати, недавно мы привлекли на нашу сторону Джона де Грея. В союзе с ним мы еще наведем порядок в стране и постоим за честь нашего рода.
– Но ведь пока победа за Генрихом? – сказала Элейн, переводя взгляд с одного племянника на другого.
Оуэйн только пожал плечами. Но в глазах Ливелина она подметила знакомый мятежный огонек.
– Мы сейчас стараемся выиграть время и объединиться, тетя Элейн, – ответил он сурово. – Это нам необходимо. Пусть Генрих считает, что все идет, как ему хочется. Не сомневайся, со временем мы вернем величие нашему Гвинеду.
Элейн с озорной улыбкой смотрела на племянника. Если судьбе будет угодно вручить бразды правления Ливелину, родной Гвинед снова станет великим.
Молодым людям удалось наконец уговорить Элейн ехать вместе с ними ко двору. Как раз в это время пришло письмо от самого короля с его личным повелением ей прибыть к нему вместе с племянниками. Он писал, что хотел бы обсудить статус унаследованных ею земель в Хантингтоне и Честере с целью подтверждения ее прав на владение ими. За пять лет до этого король выкупил у наследников их права на земли в Честере, и теперь титул безраздельно принадлежал ему.
Когда Элейн переступила порог огромного тронного зала королевского дворца, то первым человеком, которого она там увидела, был Роберт де Куинси. Элейн похолодела. Он заметил ее еще раньше, когда она вместе с молодыми принцами после долгого путешествия верхом, не спеша, въезжала во двор.
Элейн в панике замерла на месте и стала искать глазами, куда бы скрыться, но король уже шел ей навстречу.
– Леди Честер! – Его голос звучал повелительно.
Элейн присела в реверансе. Генрих продолжал:
– Вы и ваш муж должны явиться завтра ко мне на аудиенцию. Только вы двое.
«Пресвятая Дева, неужели мне никогда не освободиться от мужа», – подумала она. Ей хотелось плакать, кричать.
– Поговорите с ним, тетя Элейн, – посоветовал ей Ливелин, стоявший рядом. – Скажите, что не можете жить с Робертом. Объясните, как вы его ненавидите. Король поймет. – Взяв ее руки в свои, Ливелин почти умолял ее. – Он ведь не хочет, чтобы вы были несчастны, и, кроме того, вряд ли предпочтет пожертвовать дружбой с Александром.
– Ты уверен?
– Уверен, – запальчиво ответил юный красавец, которому едва исполнилось двадцать лет. Он считал, что иначе и быть не может, – ведь он и сам так искренне желал ей добра.
Шел дождь. Элейн слышала, как он стучит по камням и как бегут, журча, струи по водостоку в маленьком дворе за окном. У дальних стен он громко бил по еще не раскрывшимся красно-зеленым листьям дубов. Неста с Джоанной и ее няней Мэгги мирно спали. В комнате было темно. Она приподнялась и, опираясь на локоть, стала озираться. У нее вдруг замерло дыхание – дверная задвижка, негромко завизжав, отодвинулась. Дверь медленно приоткрылась. Элейн еще не различала его фигуры, маячившей в дверном проеме на фоне фонаря, горевшего в коридоре, но уже знала, что это он.
