Еще там, в утробе гигантского зверя Гуль убедился в верности подобного предположения. Более тягостным оказалось убедиться в аналогичном здесь, на городских улицах, знаменующих средоточие цивилизации. За ним охотились, и он это знал. Уже трижды за этот день его навещало недоброе предчувствие. Оглядываясь, всякий раз Гуль пытался уличить преследователей, но прохожие походили один на другого и вели себя вполне обыденно. Если за ним и следили, то делали это весьма профессионально. Смутное ощущение экрана в голове нет-нет да и возвращалось. Вероятно, поэтому тревога Гуля не исчезала ни на секунду. Словесный сумбур стекался к нему со всех сторон. Преимущественно это были мысли снующих вокруг людей. Довольно пестрый и все-таки небогатый кавардак, способный в несколько минут утомить самого любопытного из телепатов.
Что предпринять?… Этот вопрос Гуль задавал себе каждые полчаса. Он зверски устал – от забот, от бесконечного хождения по улицам, от неприятностей. Он колесил по городу уже много часов и лишь раз присел вздремнуть в скверике, но и там почти тотчас понял: за ним продолжают наблюдать. Пока издали.
А может, и не пытаться бегать от них? Пойти навстречу, попробовать как-то объясниться? А чтобы поверили, обратить внимание на различие в артикуляции или продемонстрировать чтение мыслей… Если он убедит их, что он русский, что ему надо в Россию, почему бы им не помочь ему? Сладкое это предположение заставляло его безнадежно вздыхать. Увы, в подобную помощь он не верил.
Только за один этот день его дважды посетили неприятные открытия. Письмо в родной город, которое он пристроился писать на почте, вспыхнуло игривым пламенем прямо у него в руках. Громко и сердито закричали служащие почтамта, и, бросив догорающий лист на мраморный пол, Гуль поспешил выйти. Чуть позже он обнаружил, что подклад костюма, в который он обрядился по утру, постепенно тлеет. То есть сначала это была легкая желтизна, как если бы к материи приложили разогретый утюг, чуть позже желтые цвета заметно сгустились, более всего потемнев в районе груди. Кое-где кусочки ткани попросту стали обугливаться! Пришлось возвращаться к автомобильной свалке, на которой он спрятал украденную одежду, и спешно переодеваться. К счастью, изодранная гимнастерка находилась тут же. Это была еще «та» материя, и на этот раз Гуль предусмотрительно одел ее под костюм-тройку. Придирчиво оглядев себя, он нашел, что здорово похудел. Даже в таком двойном облачении одежда висела на нем мешком, топорщась на спине и под мышками. Премудрый Пилберг был прав только отчасти. Им в самом деле не требовалось обычной пищи. Тем не менее что-то питало их тела, пока они жили в каракатице. Иначе откуда бы взяться этой худобе?… Мельком он подумал, что теперь по крайней мере ясно, отчего загорелся тот магазин. Гадать, по какой такой причине это происходило он даже не пытался. Все, что происходило с ним в последнее время, было выше человеческого понимания, и единственный вывод, который он сделал для себя, это что впредь ему следовало быть осторожнее. Энергии, излучаемые им, были отнюдь небезопасными для этого мира.
Ближе к шести он вышел из автобуса в центре города. Улица гудела удивительными машинами – длинными, обтекаемой формы, непривычно красивыми. Стены домов, высокие до головокружения, мигали и переливались рекламными огнями. Нечаянно шевельнулась в голове мысль, что вот он впервые за рубежом, в чужом симпатичном городе, и что как было бы здорово по-настоящему отдохнуть, побродить по музеям и кинотеатрам, поглазеть на витрины и на местные аттракционы. Но не было желания смотреть и любопытствовать. Хотелось простейшего покоя, хотелось того, чего не было и не могло быть здесь – вдали от родины…
