Дитя Плазмы полностью

Гуль заставил себя улыбнуться. Ему хотелось думать, что в Мемфис он движется по своей собственной воле. Да и почему, собственно, нет? Они хотели перевезти его в Мемфис – вот и пусть порадуются. Он переправится туда самостоятельно. Как пить дать, этого варианта они не предусмотрят. И даже когда он сам сообщит им об этом, они не сразу поверят. То есть Йенсен-то, возможно, и поверит, но это уже ничего не изменит. Гуль успеет от них оторваться, на деле доказав, что между ним и движением каракатицы нет ничего общего.

А в общем причина, по которой Гуль отправлялся в незнакомый город, складывалась из двух слагаемых. Во-первых, он не хотел тех жертв, о которых столь горячо толковал Джек. Во-вторых, продолжал надеяться, что цель каракатицы – вовсе не он. И когда он им позвонит, ошеломив новостью о своем новом местонахождении, им придется это признать. Гуль даже представил себе, как это произойдет. Наверное, пройдет минута-другая – и неуверенно, с явным разочарованием они сообщат, что с ней все то же и все так же… И вот тогда все окончательно встанет на свои места. Гуль обретет свободу, а с Джеком Йенсеном и его доброй миссией будет покончено. Если кто и рискнет возобновить охоту, то это наверняка будут не исследователи из НЦ. Соответственно и расправляться с ними Гуль станет без церемоний. Он не знал, что такое подземные лаборатории Пентагона, но догадывался. И заранее не желал иметь с ними ничего общего. Гуль не воспринимал идей Пилберга, полагая, что война – это всегда дурдом, пляска отпетых безумцев и шейк в минуту общего вальса. Вот и пусть пляшут те, кто хочет, у кого желтый билет и бицепсы в пятьдесят сантиметров. А генералы и президенты пусть выводят на бойню своих внуков и сыновей. А он из другого теста и никогда не видел особой радости в том, чтобы причинять посторонней жизни боль. Во всех странах и во всех городах должна процветать одна-единственная конституция – с правом на жизнь без права посягать на жизнь посторонних. И если дома, в России, кто-то, поддавшись искушению, попробуют приставать к нему с теми же предложениями, он и там разберется с ними по-свойски. Иначе на кой черт вся его телепатическая мощь! Он хочет быть нормальным человеком – и он им станет!..

Без особого удивления Гуль покосился на спидометр. Что-то около ста шестидесяти километров в час. Напряжение пассажира передавалось и водителю. Оба спешили, и автомобиль заметно водило из стороны в сторону. Виновата была не дорога. Боковой ветер дышал неровно, с непредсказуемыми паузами на вдох. Оттого и запаздывало управление. Теперь-то Гуль знал, что при такой скорости воздух становится плотным и упругим, как резина. Он познал это на себе и какой-либо тревоги уже не испытывал. Последние недели изменили не только тело, но и дух. Скорость, какая бы она ни была, уже не пугала недавнего солдата.

Откинувшись на сидении, он всматривался в проносящиеся мимо щиты с огромными буквами, по мере движения складывая их в слова и получая англоязычную бессмыслицу. Иногда он кое-что понимал, но корневое содержание рекламных восклицаний до сознания практически не доходило. Как можно было рекламировать какие-то «хот-доги» и «гамбургеры», когда в мире гремели ядерные раскаты и где-то ворочалась гигантская тварь, одним шевелением способная снести целый город! Пестрая суета плесенью опоясала земной шар. Бултыхаясь в сладковатом ворсе, люди не хотели знать ничего иного. И потому ничего не успевали. Когда мерилом суеты является суета, прожить жизнь невозможно. Жизнь протекает сама собой. Из крана в раковину, а оттуда в канализационные водостоки, не вспоив по пути ни единого деревца, ни единой травинки…

Гуль все чаще начинал прикрывать тяжелеющие веки. Разглядывать окружающее становилось невмоготу. Вспухающим шаром солнце клонилось к горизонту, увидев и рассмотрев на этой стороне Земли все мало-мальски заслуживающее внимания. Любопытство толкало его вперед, на новые кругосветные путешествия. Возможно, солнце не знало, что Земля круглая, и всякий раз там, за горизонтом, ему чудилась новая и настоящая жизнь. А возможно, так оно и было, и там, за горизонтом, действительно начиналось новое и настоящее. Только этого человеку уже не дано было знать. Они проживали разные судьбы. Солнце плыло по небу, человек шагал по земле. И первое, и второй взирали друг на друга с одинаковым снисхождением. Смысл человека заключался в том, чтобы согреваться небесной энергией, экономить тепло до конца своих дней. Рассуждения солнца были обратными…