Джо переписал номер телефона на чистый лист бумаги, внизу прибавил: «Дина добралась до дома нормально. Приехала сегодня, около половины второго». Потом прикрепил листок магнитом к холодильнику. С облегчением прошептал молитву благодарения. По привычке взъерошил пятерней непослушные волосы, решил принять душ, долго стоял под горячей струей. Швырнул полотенце в пластиковый ящик для стирки, вернулся в спальню, повалился на двуспальный матрац и с головой укрылся одеялом.
Первый раз за всю неделю Джо Гильерно спал глубоко и спокойно…
Ханна сидела в темной гостиной. Дина все еще спала в своей комнате наверху; она спала уже двенадцать часов. Ханна же, напротив, всю ночь не сомкнула глаз.
Ей казалось, что она наплакалась на всю оставшуюся жизнь, когда ей было девятнадцать. Теперь Ханна поняла, что даже не представляла себе, что такое настоящее горе. Она тогда не знала, каким глубоким оно может быть, как долго длиться; а о последствиях Ханна не могла даже подозревать.
Иногда, читая Библию, она завидовала израильтянам. Они могли облечься во вретище и посыпать головы пеплом. Они могли стенать и рыдать. Они могли простираться ниц пред Господом Богом.
Она делала это — и не раз — после тех знаменательных для нее событий. Она лежала ничком на полу пресвитерианской церкви, в которой ее вырастили, прося Бога о прощении, вымаливая у Него другое дитя взамен того, которого она принесла в жертву. Именно так она видела сейчас свой поступок: жертва страху… Жертва в защиту своей чести… Несуществующей чести. Маска, которую она надела в угоду своим родителям и друзьям…
Но Бог знал. И, кажется, Бог никогда этого не забудет…
Мысли унеслись в прошлое, к трейлеру, припаркованному у мусорной свалки, в заброшенном месте. Она вспомнила все чувства — боль и унижение, страх и стыд. И что сказал ей врач, когда все было кончено.
«Вы немного ошиблись со сроками, прошло больше времени, чем вы предполагали. Хотите взглянуть?»
«Нет!» Единственное, чего ей хотелось тогда — уйти, убежать от этого трейлера, от врача и от того, что она натворила… Как можно дальше… Но даже в таком состоянии у нее появилось какое-то любопытство.
Что он сделал с ребенком, которого выскреб из ее утробы? Что стало с ним?..
Она знала ответ — в своем сердце. И горевала — молча, чтобы никто не знал. Как еще может горевать мать о ребенке, от которого она отказалась?! Она не могла поделиться своим горем с теми, кого любила; они бы все равно ее не поняли — роди она этого ребенка или сделай аборт. Она не могла позволить себе открыто выразить свои чувства — ее бы спросили о причине ее слез… Вся эта история превратилась в черную бездонную дыру, которая грозила затянуть саму Ханну.
Чаще всего ей удавалось забыть. Или заставить себя забыть — с помощью железной воли, в угоду унизительной необходимости. Уж в этом-то она за долгие годы поднаторела…
Теперь застарелая боль всколыхнулась, поднялась из-под спуда похороненных воспоминаний. Неожиданная беременность тогда разрушила ее отношения с Джерри. Он был зол на нее и не хотел верить. Оказалось, что он не был готов жениться, ему надо было окончить колледж. Он не созрел даже для того, чтобы взять ответственность за жену — что уж говорить о ребенке? Ханна может разбираться с этими обстоятельствами, как ей угодно — ему до этого нет дела! В конце концов, это ее проблема — набралась бы смелости, пошла бы к врачу и попросила выписать что-нибудь для предупреждения беременности. Надо было предохраняться! Он-то думал, что она так и делает! Нельзя же быть такой глупой! «И нечего теперь, когда вляпалась в неприятности, приходить ко мне и плакать», — говорил ей Джерри. Он устранился — и от проблемы, и от ее жизни…
