— Ты лжешь! — голос у госпожа Гелены изменился, она отшатнулась, и Марта впервые обратила внимание, какая у нее бледная, словно восковая, кожа. И какие обвисшие мешки под глазами. И ногти — какие длинные, острые у нее ногти — Ты лжешь, ты лжешь, ты лжешь, ты лжешь, ты лжешь!..
Она хрипела на одной протяжной ноте — винтажная кукла-переросток, в которой вдруг что-то сломалось. Дядьки, наконец, опомнились, запрыгнули на помост, один ухватил за плечи госпожу Гелену и пытался увести отсюда, другой сковырнул полупрозрачную крышку и бахнул кулаком по металлической педали. Существа в клетке подскочили, затанцевали, поднимая как можно выше задние лапы.
Марта опять почувствовала тот же запах — словно из дешевой шашлычки. Она закрылась рукавом, прижала его к носу, чтобы не стошнило — и пошла прочь, мимо фонтана, надеясь, что водяная пыль хоть немножко перебьет вонь. Краем глаза заметила, что ребята уже не наполняют презервативы. Один — тот, более высокий и более худой чем другие — стоял, опершись руками на бортик, и смотрел на воду. Пальцы его побелели, левый локоть немного дрожал — и дрожала щека, словно от нервного тика. Марта не знала, что он увидел в отражении — и знать не хотела. Его приятели толпились кое-что поодаль и переглядывались, и было абсолютно ясно, что ни за какие сокровища мира они не подойдут ближе.
Потому что, подумала Марта, они увидели то же, что и их приятель. Потому что боятся увидеть это опять.
«Или — сказал внутренний голос, очень похожий на голос Элизы — боятся, что не увидят. Боятся, что никогда больше не увидят собственного отражения — ни в зеркале, ни в воде, ни на любой иной поверхности»?
На мгновение она поверила в это — и даже хотела обернуться, чтобы посмотреть, отбрасывает ли худощавый парнишка тень. Но солнце уже зашло за тучи, да и все равно в этом не было никакого смысла; да и какое Марте дело до чужих теней и отражений? Никакого.
Вернувшись, она закрылась в гараже и вытянула из дальней полки альбом с фотографиями. Некоторые были сделаны еще на пленку. Она давно не открывала этот альбом — не любила ворошить прошлое. Какой смысл, ничего ведь не вернешь. Но сейчас ей было важно посмотреть.
Удостовериться, созналась она самой себе. Да, удостовериться.
Она уже начала забывать маму. Помнила любимые фразы, жесты, помнила ее — которой та была на фотографиях — но не как целостного, живого, родного человека.
И сейчас очень боялась того, что может увидеть. Ведь память иногда творит с нами странные штуки.
Вдруг Марта все эти годы обманывала саму себя? Вдруг за эти пять лет после смерти мамы она заставила себя представить, выдумать ее другую? Ненастоящую. Человечную.
Это, оказывается, так просто: создать иллюзию и поверить в нее. А потом старательно подпитывать образ того, что никогда не существовало.
Она заварила себе чай — и прежде, чем открыть альбом, сидела, уставясь в никуда, пила, грызла печенье, пыталась подготовиться к тому, что может увидеть.
В итоге, если все вокруг говорят о том, что за рекой живут чудовища… разве могут они ошибаться? А лгать… зачем всем сразу лгать, это же полный бред.
Наконец она сказала себе, что затягивать время — бессмысленно. Давай, покончим с этим одним махом.
Марта аккуратно протерла обложку альбома салфеткой. Открыла его, пролистала.
Вздохнула громко и протяжно.
Мама там была именно такой, которой Марта ее помнила. И бабушка.
Они улыбались в объектив. Качали маленькую Марту на качели во дворе. Везли ее в коляске по парку.
Без хвостов, без когтей, без меха на ногах.
И — конечно, конечно! — без собачьих голов.
В понедельник Марта пришла в школу немного раньше, не выспавшись, в плохом настроении. Накануне, уже часов в одиннадцать вечера, она готовилась к урокам Штоца и ей в голову пришло несколько неплохих идей, которые хотелось обсудить с Чистюлей — но тот на звонки и смски не отвечал.
А теперь — пожалуйста — сиди в вестибюле, ожидай. Занимается он, видите ли, с утра до ночи, из комнаты не выползает даже по выходным. Это ладно, это мы понимаем. Но мобилу зачем выключать?!
Дежурные смотрели на Марту как-то странно, и кое-кто из одноклассников тоже. Ну все, решила она, Гюнтер таки запас вчера в кафешке. Вот блин.
Слухи такого пошиба расходились на раз-два, видимо, кто-то уже и в «Друзьях» написал. Была там закрытая группа, которую несколько лет назад создали Тамара и Дана, чтобы обмениваться инфой по домашке. Но, как оно и бывает, о домашке там писали изредка, преимущественно же сплетничали, вывешивали демотиваторы и другую фигню. Потому Марта редко туда заглядывала — а вчера, видимо, стоило. Хоть почту за два дня могла бы проверить.
В вестибюле тем временем звенели мечи, свистели ядра: госпожа Форниц, физичка по специальности и руководительница кружка самодеятельности по призванию, негодующе атаковала господина Вакенродера. На свое счастье, господин Вакенродер отсутствовал, поэтому выслушивать претензии пришлось господину Пансырю.
