Поэтому теперь на повестке дня у Марты стояло несколько вопросов.
Пункт первый: выяснить, как именно Королева могла оживлять мертвых.
Пункт второй: возродить давний обычай. Заставить, чтобы в Королеву Лесов и Полей опять поверили.
И, наконец, проще всего: стать распроклятой Королевой.
А поскольку Марта не была наивной, о нет, у нее уже давно был запасной вариант. Собственно, лишь призрачный шанс, который — если все сложится — в отдаленной перспективе может принести свои плоды. Но кто бы в ее положении разбрасывался даже призрачными шансами?
Именно поэтому, еще с вечера, у нее в сумке и лежали «Магия, колдовство и беседы с умершими». Просто так, на всякий случай.
— Марта? — кашлянул Чистюля — Ты в порядке?
— Лучше не бывает!
— Угу, это хорошо — он потянулся пальцем ко рту, чтобы выкусить заусенцы, но поглядел на Марту и убрал руку. Вздохнул — Слушай, мы почти на месте. Ты… сильно спешишь? Я думал… может, посидим несколько минут, поговорим.
Они стояли на перекрестке, в центре которого росло несколько кустов малины. Ягоды висели нетронутые — большие, багряные, по одной полз сонный клоп. У обочины прислонился бетонный панцирь автобусной остановки — без козырька, с многочисленными граффити на боковинах. Там, где раньше была скамья, чернело старое кострище. Вывеска «…ЫСЯНЫ» лежала в зарослях крапивы — в ранних сумерках казалось, что это легендарный клинок, брошенный рыцарем-дезертиром.
Марта с тоской подумала о том, что так оно и бывает. Вы дружите сто лет, а потом человек берет и все портит. Видите ли — влюбляется. И в придачу решает сообщить тебе об этом не в кафешке, не после похода в кино, а посреди такого чудесного пейзажа.
Кого-то другого просто послала бы, но Чистюля есть Чистюля. Он на такое не заслуживает.
Как будто, с злом подумала она, ты заслуживаешь — чтобы выслушивать здесь его откровенности!
— Знаешь, если не горит, давай как-то позже. Прабабка ожидает. А я еще хотела заглянуть на кладбище.
Он помогал, не понимая, даже хотел было спорить, но Марта не дала ему ни шанса. Развернулась и пошла вдоль зарослей крапивы, направление она примерно представляла, хотя в прошлый раз они подходили с другой стороны.
Дорога была в рытвинах и лужах, и пока они с Чистюлей шли, мимо не проехало ни одной, самой раздолбанной машины. Чистюля молчал с какой-то обреченной решимостью, было ясно, что первым он не заговорит, хоть стреляй.
Марта стрелять не собиралась и делать ничего не хотела: сам виноват, головой надо думать, да-да, именно головой, а не чем попало!
С обеих сторон дороги стояли растрепанные, влажные кусты, их листья были самых разнообразных цветов, от оранжевого до ярко-красного. Марта даже залюбовалась этой игре красок, вот, сказала себе, хоть бы сколько ты ворчала, пусть бы как жалилась на жизнь, а все-таки здесь красиво. Вопреки всему этому дерьму, которое мы устроили — очень красиво.
Потом они вышли к кладбищу. Здесь давно никого не хоронили, и церкви тоже не было — лишь погорелый остов. Ее сожгли, кажется, во времена последнего дракона, а заново отстраивать не стали: не для кого. Рысяны уже почти вымерли, каждый второй дом стоял заколочен, в некоторых устраивали себе логово лисы и куницы, на чердаках днем спали совы, а в почтовых ящиках гнездились мыши-полевки. Еще года три-четыре назад Чистюля обожал выбираться к прабабке с ночевкой на несколько дней, возвращался с гигабайтами фотографий, а если удавалось — и с трофеями: когтями, пером, пару раз — с черепами каких-то больших грызунов.
На кладбище вся эта «Вайльд пленет», наверное, тоже роилась и бурлила, но сейчас, в конце сентября, те, кто мог закуклится, свернуться клубочком или улететь на юг, так и сделали. Здесь остались только пожухлая трава, сухостой и могилы.
И Марту это полностью устраивало.
Она пошла вдоль каменных надгробий. Чистюля, из деликатности или продолжая дуться, еще больше отстал.
Мамину могилу она нашла без труда. Всегда так было: что-то внутри, под сердцем, срабатывало безошибочно, словно в Марту взяли и вживили компас.
Она остановилась возле ржавой оградки, которую оплел плющ. Плита почти спряталась под плетением трав. На букве «В» сидела крошечная лягушка, смотрела в никуда и казалась вырезанной из темного дерева.
Прости, что давно не наведывалась, сказала маме Марта. Знаю, что это свинство, и что никакие дела его не оправдывают.
Я, сказала она, забываю. Все время забываю. Как будто до восемнадцати ты молода, а потом раз — и начинаешь становиться старше. Становиться старше и забывать. Я помню, как ты смеялась, твои любимые жесты, в какой юбке ты любила ходить, что боготворила мороженое с орехами и шоколадными крошками. И я абсолютно не помню тебя самой. Как человека.
