Я чуть не поверила, что ты настоящая вообще мне причудилась. Что я выдумала тебя, как дети выдумывают мнимых друзей или какие-то бессмысленные оправдания тому, что случилось — лишь бы не сознаваться самим себе в правде. В том, например, что с ними никто не хочет дружить. Или в том, что их мама в действительности была не обычной женщиной, а чудовищем с головой собаки, с хвостом, шерстью, когтями; чудовищем, которое говорило собачьим языком, и было не прочь полакомиться человечинкой.
Бред, да? А они почти заставили меня поверить. А с тех пор как тебя не стало прошло всего пять лет. А я, мне понадобился альбом со старыми снимками, чтобы удостовериться.
Представляешь, мама?! Определенное время я действительно в это верила! Не знаю, как буду смотреть в глаза бабушке Дороте. Хотя — это еще огромный вопрос, увижу ли я бабушку Дороту. Элиза хочет, чтобы мы уехали из Ортынска. Я против, но, если честно, понимаю, что, может и придется.
Ох, ма, еще одно. Элиза… я рассказывала тебе о ней, но она оказалась не совсем такой, как я себе представляла. Она… я надеюсь, ты не обидишься, если я скажу…
— Марта — тихонько позвал Чистюля.
Она обернулась, раздраженная. И, уже когда вращалась, поняла: Бен не отвлекал бы ее зря. Во-первых, обиделся же, во-вторых, не такой он человек.
Он стоял около чьей-то безымянной могилы — там плиты вообще не было, только невысокий памятник в виде ангела, который распустил свои кожистые крылья. Голову ангел давно потерял, место скола щедро заросло белесым лишайником — и сейчас этот лишайник уминали, срывая когтями, две лапы с огромными шпорами.
Заметив, что Марта на него смотрит, владелец лап встрепенулся. Вытянул шею вверх и вперед, в горле у него заклокотало, гребень налился багрянцем, перья натопорщились — пышные, словно измазанное сажей, на хвосте — с красноватыми вкраплениями.
— Не делай резких… — прошептал Бен.
Петух прервал его гневным, пронзительным криком и хлопаньем крыльев — со стороны казалось, что у ангела выросла вторая пара и теперь памятник пытается взлететь.
Прежде чем Марта успела ответить, петух перепрыгнул на кривоватую яблоньку, которая прислонилась на самом крае кладбища. Ветки под ним зашатались, несколько яблок с глухим стуком упали в крапиву. Она стояла здесь стеной — невероятно высокая, по плечи взрослому человеку. Целое поле крапивы, подумала Марта, как будто кто-то умышленно ее засевал и выращивал.
Петух тем временем потоптался по ветке, устроился удобнее и утих — лишь следил за Мартой и Беном лютым желтым глазом.
— И зачем устраивать шум — сказала Марта с такой себе легкой расслабленностью — один стремается, другой горло дерет. Что вы с ним не поделили, Чистюля?
— Перья — сообщил вдруг голос из-под яблоньки — Бенедикт хотел научиться красиво писать от руки — и для этого ему понадобились перья. О том, что их следует выдергивать у гусей, он, конечно же, не знал.
— Но это когда было… — протянул Чистюля.
— Не так уж и давно — отрубил голос — А у петухов, мой дорогой, долгая память.
Невысокая, съеженная фигура вышла из-под яблоньки — и в первое мгновение Марта решила, что это петух-скандалист превратился в старушку. Но нет, он и дальше сидел на ветке и наклоняя так и сяк голову, наблюдал за своим обидчиком. А вот прабабка этого обидчика, словно ничего и не случилось, пошла к гостям.
До недавнего визита Марта ее ни разу не видела: госпожа Лиза редко наведывалась в город, а у Марты не было причин ездить в Рысяны. Во время прошлого визита они перекинулись несколькими малозначительными фразами, добрый день/до свидания, наведывайтесь, детки/благодарю, непременно. Бен в детстве прабабку боготворил, и чем старше становился, тем более скептично о ней отзывался. Словно ему было неудобно, что она вообще существует на свете такая вот: сморщенная, с морщинистым, мятым лицом, с сухенькими ручками, в застиранном платье и древних кожаных ботинках. Прабабка его стеснений не замечала, хлопотала по поводу своего обожаемого Бенедикта, закармливала вкусняшкой, пыталась расчесать ему волосы, пришить оторванную пуговицу, или расспрашивала об успехах в школе. Но сколько бы при друзьях он не косился на нее волком, все-таки исправно носил гостинцы, убивая по два часа на дорогу туда и обратно.
Сейчас, глядя на старушку, Марта впервые подумала, что у Чистюлю были поводы так отмораживаться. У себя во дворе госпожа Лиза выглядела хоть и не очень свежо, и вполне ухоженно. И вела себя адекватно.
— Ба, что это у тебя?
Старушка посмотрела на Чистюлю удивленно. На ней было старенькое платье — впрочем, не сказать, чтобы аж так замусолено: не засмальцованое, не дырявое. Винтаж, конечно, чуть не позапрошлый век — и, может, оно ей дорого как воспоминание? Другое дело, что в таких ходили — ездили! — на балы, а не по полям.
И плетеная корзина к нему как-то не очень подходила. Тем более стебли крапивы, что торчали из корзины.
— А что это, по твоему мнению, Бенедикт?
Она перехватила корзину удобнее, листья качнулись.
