Саблин, с трудом волоча ноги, пробирался сквозь густой лес, не выпуская из рук пистолета. Он еще не мог поверить, что остался жив, что сумел уйти от страшной смерти. Раздвинув ветви, Филипп оказался на небольшой полянке и к своему удивлению увидел на земле Малькевича. Разбросав в стороны руки, он прижимался спиной к земле, закрыв свои близорукие глаза. Шорох шагов испугал его, он вскочил на колени, плохо различая, кто перед ним, и пристально вглядываясь в силуэт, сильно прищурив глаза.
– Это я, Алеша! – сказал взволнованно Саблин. – Какое счастье, что ты жив! А я думал, потерял тебя насовсем! Алеша, что же это такое: танками беззащитных? Они меня гоняли как зверя, все хотели задавить, – Филипп чуть не плакал от горя и обиды.
А Малькевич заплакал, слезы полились из его глаз, он их не вытирал, он не стыдился своих слез. В груди что-то сжалось, комок стоял в горле, и только слезы приносили облегчение. Он ничего не мог сказать, лишь нечленораздельные звуки прорывались у него, и он вдруг истерично зарыдал. Филипп опустился перед ним на колени, обхватил его голову и прижал к своей груди, чувствуя, как он дрожит всем телом.
– Все, Алеша, все! Мы живы, мы выскочили! Не надо слез, Алеша, прошу тебя. Мы живы!
– Я не могу! – сквозь рыдания проговорил Малькевич. – Я не могу! Они же звери! Их надо четвертовать! Людей – танками!
Наконец, он успокоился, Саблин уложил его на землю и сам лег рядом с ним. Во всем теле он чувствовал болезненную усталость, заныли ноги, спина, онемела шея. Он закрыл глаза, но перед ним продолжала стоять жуткая картина погони, в ушах звенел металлический лязг гусениц.
– Такое не забудешь до самой смерти! – громким шепотом произнес Филипп.
– Это уже не так долго, – вдруг тихим голосом сказал Малькевич. Смерть ходит рядом, она у самого леса.
Он пошарил по карманам гимнастерки и вытащил очки, надел их и уставился на Саблина:
– Какая предусмотрительная мать, она запихнула мне в запас очки. Откуда у тебя пистолет? Я такого еще не видал. Дай, подержу. – Малькевич взял из рук Филиппа оружие и принялся изучающе разглядывать его. – Так вот он какой, «парабеллум». Один раненый говорил про него. Так вот он какой! И ловкий в руке, – вскинул он пистолет и прицелился.
Рядом зашелестели кусты, Саблин выхватил из рук Малькевича пистолет. Появилась тревожная, лоснящаяся от пота физиономия Коровенко. Вдруг он увидел Саблина и Малькевича, лицо его расплылось в улыбке.
– Это же надо! Бог дал, свиделись! – с облегчением произнес он.
– Бог?! – жестко воскликнул Малькевич. – Не будь сам плох! Упал бы в поле, так помог бы тебе Бог?
Коровенко отрицательно покачал головой:
– Не кощунствуй! Мне помог Бог! И Филю Бог защитил. Я видел как за ним танк гонялся. Если бы не Бог, и ты бы не остался жив.
– Хорошо, пусть будет по твоему, – не стал возражать Саблин. – Что делать будем дальше? – он пристально посмотрел каждому в глаза и четко, раздельно произнес. – Для нас началась большая война!
И, словно в подтверждение его слов, раздался треск автомата. Они бросились сквозь чащу, провожаемые затихающими выстрелами. Это немцы, рассыпавшись цепью, прочесывали лес. Беглецы все дальше углублялись в чащу, не имея представления, в какую сторону они бегут, что их ждет там, в глуши леса. Неожиданно они почувствовали под ногами болотную жижу и, хлюпая ногами по болоту, забирались все дальше и дальше вглубь через осоку и камыш, а дно болота становилось все более вязким.
Они брели и брели, пока, наконец, не оказались на небольшом, заросшем густым кустарником островке. Выстрелов здесь не было слышно, и ребята решили дальше не идти. Возле большого пня устроили себе из веток ложе и, уже не думая ни о чем, прижавшись друг к другу, крепко уснули. Однако спали они недолго, Коровенко жутко закричал и вскочил. Он не понимал, где находится, и всхлипывал как ребенок.
– Ты что, очумел? – спросил его Малькевич, вскочивший в испуге от крика Коровенко.
– Я опять бежал от танков, – тихо проговорил Андрей. – Он давил меня гусеницами, я даже слышал хруст своих костей.
– Этого нам, наверно, хватит на всю жизнь, – заметил Саблин. – Надо высушиться, пока еще солнце светит. Нельзя мокрыми идти, да и ноги сотрем. – Он снял сапоги, брюки, остался в кальсонах и гимнастерке, выжал брюки и развесил их на кустах. Ребята последовали его примеру, и теперь все трое сидели в кальсонах. Незаметно сон снова сморил их и они, прижавшись друг к другу, уснули.
Их разбудила артиллерийская канонада, до слуха долетали глухие взрывы, и слышались они с той стороны, откуда пришли беглецы.
– Ничего не понимаю, – в растерянности сказал Малькевич. – Если это под Киевом, то далеко, мы укатили километров на сто пятьдесят – двести. Да и Киев, по-моему, не в той стороне. Надо нам идти на восток.
– А где он, восток? – спросил Коровенко.
– Дождемся утра – увидим, – ответил Саблин.
Они лежали на ветках, но спать уже не могли, тело чувствовало каждую палочку, каждый сучок, заставляя часто поворачиваться с боку на бок. Теперь уже и холод давал о себе знать, как они ни пытались согреться, тесно прижимаясь друг к другу.
