– Это тебе, городскому, все эти восходы в диковину. Я же деревенский, во мне земля и солнце с детства сидят, я на восходы насмотрелся. Утром косу возьмешь – и по холодку в луг, пока солнце не припекло – вжик, вжик – травы накосишь и от запаха травы сдуреешь. А солнце выйдет – много не накосишь, живо спаришься, едрена-Матрена.
Поезд ворвался в лес и солнце в теплушке исчезло.
Протяжный свисток паровоза огласил окрестности. Показалась будка стрелочника. Возле будки с флажком стояла молодая женщина в светлой кофточке. Длинные темные волосы распущены по плечам. Она приветливо помахала солдатам флажком. Все трое весело замахали ей руками, покричали что-то приятное. Женщина продолжала стоять и махать флажком даже тогда, когда последний вагон миновал будку стрелочника.
– Эй, Леха, – обратился Коровенко к Малькевичу, – посмотри расписание, когда следующая остановка? Я желаю помыться! Потом чего– нибудь вкусненького съесть. Мне тут харчишек собрали в дорогу.
– Хитер, деревенский житель, – засмеялся Саблин. – Солдатская каша ему уже не нужна, едрена-Матрена!
Коровенко засмеялся и запел:
– Люблю повеселиться, особенно пожрать, люблю заняться спортом, особенно поспать. Ха-ха-ха!
И Саблин, и Малькевич, чтобы скоротать время, разыгрывали и подшучивали над Коровенко.
– Послушай, брат Коровенко, – начинал Малькевич, – вроде из деревни, а какой-то хилый уродился, роста маленького.
– А они все в корень там растут, – подхватил Саблин.
– Это ты правильно сказал, – не обиделся Андрей. – Мы на парном молоке вскормлены, а потому, едрена-Матрена, растем все в корень. У меня во! – он сжал короткие пальцы в кулак и поднес его к носу Малькевича. – Хочешь нюхнуть? – и сам полюбовался своим кулаком.
– Тебе бы потренироваться – ты бы как Поддубный подковы гнул, – продолжал тему Саблин.
– Ты, Филя, за меня будь спок. Когда надо и кому надо я так согну, что и разгибать будет бесполезно. Так-то, едрена-Матрена! А вот ты, Леха, чего такой дохляк?
– Жизнь, брат Андрюша, была тяжкая. То свинкой болел, то корью, то воспалением легких, то воспалением среднего уха. Нет такой болезни, чтобы я не испробовал. Куда уж мне в атлеты!
Коровенко наклонился к Малькевичу и тихо спросил его:
– А баба у тебя была в жизни?
Малькевич покраснел и засмущался. Он отвернулся в сторону и посмотрел туда, где паровоз, продолжая нещадко дымить, надрывался со своей ношей.
– Нет! – признался Малькевич. – Таких. как я, девушки не любят. Зачем я им, хилый и сирый?
– Врешь, Леха! Баба – она сама не знает, за что нас любит. Одна хочет быть покорной и слабой, чтобы ее обхаживали. Другая любит мужика, что он слабый, а она сильная и была ему как мать. Вот такую встретишь – на всю жизнь обеспечено счастье. Будешь жить как у Христа за пазухой. Любить она тебя будет и за твою корь, и за твою свинку, и за все, что ты нахватал и нахватаешь на свой несчастный организм.
Саблин стукнул по плечу Андрея и удивленно сказал:
– Ну ты, эксперт! Где ты такого набрался, едрена-Матрена? А сидел тут скромненького мужичка деревенского из себя строил, на молоке вскормленного.
Лес неожиданно кончился и открылась степь, покрытая ковылем. Паровоз снова огласил ее задорным протяжным гудком. Гудок смолк, но шум не исчез, словно эхо продолжало его. Малькевич прижал рукой ухо и отпустил, но шум остался. Это был не просто шум, это был гул мотора, лязг металла и какой-то непонятный рокот. Он быстро нарастал, и Алексей стал вглядываться туда, где выступал большой холм. Рокот, как ему казалось, рвался оттуда, Саблин тоже стал прислушиваться и с внезапно возникшей тревогой глядел на холм. Неожиданно на его вершине вырос ствол орудия. Но они еще не поняли, что это ствол, пока на фоне неба не показалась башня и весь черный силуэт танка.
Рядом выполз второй, третий, четвертый…
– Пять, шесть, семь… – считал вслух Малькевич, еще не чувствуя тревоги и смертельной опасности, которую вынесли с собой эти черные чудовища.
На холме они вдруг разом развернулись, и Саблин, и Малькевич, и Коровенко увидели на броне черные кресты. Это было так нереально и неожиданно, что они сразу не могли в это поверить и глядели молча на танковый маневр. Малькевича вдруг охватил инстинктивный, неосознанный страх. У Саблина словно остановилось сердце, внутри все похолодело. Коровенко присвистнул и грязно выругался, прикрыв тем самым животный страх, который уже поразил его.
– Немецкие танки! – крикнул хриплым голосом Малькевич. Он было шарахнулся вглубь теплушки, но тут же уцепился за поперечный брус.
