– Им не нравится, что наши девушки не ложатся с ними в кровать, – ответил Саблин. Он еще немного послушал, но голоса все удалялись и удалялись, пока их совсем не стало слышно. Но тут же до их слуха донесся едва слышный свист. Кто-то шел в их сторону и насвистывал веселую мелодию. Свистел он красиво, умело, выводил трели и, видно, наслаждался своим свистом. Вскоре они уже слышали, как по тропе, грузно топая сапогами, шел человек. Иногда он цеплялся ногами за кустарник и гремел чем-то железным. Свистел он не переставая, закончив одну мелодию, он начинал другую, такую же веселую и радостную. Беглецы продвинулись немного вперед и поняли, что он идет прямо на них, по крайней мере, где-то рядом. Саблин не сомневался, что он идет по тропке. Ждать пришлось недолго, немец вышел из-за поворота, и они сразу его узнали: это был тот здоровый обжора, который на их глазах съел два котелка пищи и теперь, сытно пообедав, развлекался насвистыванием мелодий. Ни Саблин, ни Малькевич, ни Коровенко до этой минуты не знали, чего они ждут. То ли им не хотелось двигаться от усталости, то ли они боялись ходить по этому лесу, нашпигованному танками и немцами. Солдат держал шесть плотно закрытых котелков, по три в каждой руке, и беглецы не сомневались ни секунды, что он в них несет. С той минуты, как они увидели котелки в руках обжоры-солдата, они поняли, что не уйдут отсюда. А он шкрябал и топал сапожищами и свистел, смешно выпячивая толстые, жирные губы. От своего насвистывания немец получал удовольствие, так как шел полузакрыв глаза и покачивая в такт свисту головой. Его лицо лоснилось от пота, на нем было выражено самодовольство и беззаботность.
Чем ближе подходил немец, тем сильнее вжимались в землю беглецы. В такт неторопливым шагам немца на его поясе раскачивался большой солдатский нож в чехле. Мундир был растегнут до половины, и из-под него виднелась несвежая рубаха, прикрывавшая волосатую грудь.
Вдруг Саблин так же, как тогда на танке, оторвался от земли, упираясь в нее ладонями. Он приготовился к прыжку и затаился, рассчитывая последние метры и секунды. Немец поравнялся с кустом, за которым его ждал Саблин. Но Филипп не спешил, он замер и еле сдерживал дыхание, боясь выдать свое присутствие. Он пропустил врага вперед, чтобы выйти из его поля зрения, и сделал всего несколько широких неслышных шагов. Теперь Саблин оказался за спиной у солдата и прыгнул. Он нанес ему сильный удар пистолетом по голове и мгновенно зажал ему ладонью рот. Ноги у немца подкосились. Тут же рядом оказался Коровенко, он подхватил из рук солдата котелки, не дав им упасть на землю и загреметь на весь лес. Саблин, не отпуская закрытого рта солдата, подхватил его правой рукой под мышку и потащил за кусты. Там ему на помощь пришел Малькевич, вдвоем они протащили тяжелое тело бесчувственного солдата метров двести и бросили на землю. Коровенко по-хозяйски аккуратно поставил на землю котелки, сдернул с немца пояс вместе с ножом и скрутил ему руки за спиной. Потом он перевернул его на спину и затолкал в рот пилотку.
Только после этого он с восхищением поглядел на Саблина и, не скрывая своих чувств, хлопнул по плечу Филиппа. – Ну и силен же ты, Филя! Ловко ты этого борова выключил!
Саблин усмехнулся, с трудом подавляя в себе волнение:
– Надо же тебя кормить, деревенский житель.
Малькевич тихо засмеялся и легонько ударил по затылку Андрея. – Ребята, раз начали шутить, дела наши не такие уж аховые.
– Ты хотел сказать, не такие уж хреновые, – поддел Малькевича Коровенко. – Интеллигент зачуханный!
– Самое страшное позади, – не отреагировал Малькевич на слова Коровенко.
– А что, по-твоему, самое страшное? – спросил Андрей.
– Самое страшное в нашем положении – страх, – ответил Малькевич. – Будем трястись – быстро… – он поискал слово, а Коровенко перехватил и добавил:
– Поносом изойдем.
Немец замычал и задвигался. Он вытянул ноги и попробовал освободить руки, но Коровенко ткнул его носком сапога в бок.
– Цыц, зараза! Едрена-Матрена! – за все время после разгрома эшелона произнес он первый раз свою присказку.
Солдат вздрогнул, открыл глаза, несколько секунд глядел на склонившегося над ним Коровенко. Его взгляд становился осмысленным, и вдруг в его глазах вспыхнул откровенный ужас.
Коровенко присел перед ним на корточки и стал рассматривать, как нечто диковинное:
– Очухался! Так вот ты какой, немчура. Губастый, жирный, сытый, наверно добродушный, любит свою мамочку, детишек, если они у него есть. Ничего особенного, человек как человек, у нас таких губошлепов полно. А кто же тогда в тех танках сидел, которые нас давили гусеницами? – Андрей захлебнулся от волнения. Ком снова встал у него в горле. – Кто же был в тех танках? – зловеще повторил он. – Неужели вот такие губастые и конопатые, и родила их нормальная женщина? В черных мундирах с черепами на рукаве.
Саблин тронул Андрея за плечо:
– Кончай философствовать. Давай есть и убираться подобру-поздорову, пока не хватились этого немца. Он же за едой пошел…
Коровенко быстро выстругал палочки, и они принялись, обжигаясь, неуклюже есть.
