Киев встретил Шмелева прекрасной солнечной погодой. Он перебросил через плечо плащ и шел по улице, наслаждаясь и погодой, и видом зданий, и всем, на что натыкался его взгляд. Девушки ему здесь положительно нравились: то ли ему повезло, то ли сегодня был день красивых девушек, но только он не заметил ни одной дурнушки, и настроение у него от этого еще больше улучшилось.
Эту вторую поездку Виктор спланировал себе основательно, рассчитывая дней десять покопаться в архивах, поискать людей, которых упоминал и которых не упоминал в рассказе Саблин, хотя прекрасно понимал, что дело это может оказаться пустым – время все перемололо. Разрушенный войной город давным-давно отстроился заново и то, что когда-то где-то было, исчезло, очевидно, даже из памяти людей. А вот люди – они больше всего и волновали Шмелева. В нем росла необоснованная уверенность, что кто-то остался жив, вышел из огня опаленный, но живой и с памятью. Но наибольшую надежду он возлагал на случай: может, действительно кто-то уцелел и поделится воспоминаниями. И хотя Саблин убеждал его, что в живых никого не осталось, он упрямо двигался туда, где решил начинать свои поиски. Университет!
Разочарование наступило сразу же, как только он побывал в отделе кадров – списка студентов не сохранилось. После войны их в университет вернулось очень мало, особенно с четвертого курса филологического. Виктору дали три фамилии: одной женщины и двух мужчин. Шмелев разыскал их адреса – в живых оставалась только женщина, Мария Ильинична Корниенко. Изрядно поседевшая, неопрятная, она встретила Виктора у калитки дома на окраине Киева и, видно, не имела никакого желания приглашать его в дом и пускаться в воспоминания.
– Не помню, – как-то вяло и безучастно сказала она. – Вроде был Саблин на курсе. А еще кого помню? Да больше никого!
На фотографии она не узнала Саблина, лишь сказала:
– Кого-то он мне напоминает. Может быть, это и Саблин.
Шмелев попрощался, и она облегченно побрела к дому. «Чего она боится?» – не понял он поведения женщины.
В запасе у него был Комитет ветеранов войны и военкомат – здесь еще теплилась надежда на получение информации. Тут он вспомнил про Веру Коваль: а вдруг эта девочка оказалась более серьезной, чем он ее принял в первый раз, и где-нибудь выкопала для него ценную информацию? И он решил отправиться в горотдел милиции, заодно повидаться с капитаном Рыбалко, тем более, что он обещал ему: как появится в Киеве – обязательно они встретятся. Тем более, что капитан понравился ему, что не изображал из себя великого сыщика, не пыжился и не рисовался перед журналистом, даже не стеснялся сказать, что просто не знает, с чего начать поиски убийцы Шкета. Одним словом, между ними установились нормальные человеческие отношения, и после их встречи в Москве Виктор был рад повидаться с Рыбалко.
Вот только с начальником, подполковником Ковалем, у него не все складывалось: еще в первый приезд тот как-тo торопливо «спихнул» Шмелева на Рыбалко и тут же исчез из горотдела. Все это было не потому, что ожидал он от журналиста какой-нибудь пакости, а в силу его характера, содержащего какую-то непонятную самому Ковалю робость перед журналистами. Они всегда были для него загадкой, он удивлялся, когда журналист, побеседовав с сотрудником и исписав две-три странички блокнота, потом вдруг публиковал на полгазетной полосы очерк о человеке. И выходило, что человек был на самом деле такой, каким его показал журналист. А если чего-то было не так, то Коваль считал, что не все знал о своих подчиненных. Особенно его удивляли описанные черты характера: «скромный, инициативный, смелый, преданный и т. д.». Если Коваль не видел что-либо в характере сотрудника, то сам себя укорял за близорукость, что не видит смелости, преданности, а значит не изучает свои кадры. Правда, когда одна журналистка из Агенства печати Новости написала для какого-то канадского журнала про старшего лейтенанта Труша и принесла Ковалю на визу, то он очень смеялся над ее характеристикой. Правда, смеялся он у себя в кабинете, когда сидел один, и все из-за того, что никак не мог себе представить Труша скромным и хорошим товарищем, потому что все знали в уголовном розыске, что Труш никакой не скромный, а нахальный и жмот, а про его личное мужество вообще никто никогда ничего не слышал. Но Труш всегда был под рукой, если надо было послать утихомирить семейный скандал, устроить очную ставку, съездить на место преступления, провести опознание. Только когда брали вооруженную банду или вооруженного гранатой рецидивиста, у Труша сразу начиналась зубная боль и почему-то раздувало щеку. Коваль, конечно, понимал, что старший лейтенант сам понарассказывал той журналистке героические байки про себя и стал мужественным человеком.
…Шмелева он встретил у самого порога, намереваясь покинуть кабинет. Пожав ему руку, тревожно посмотрел на него и, чтобы тут же отделаться, сказал:
– А капитан Рыбалко в командировке, приедет не скоро!
– Это по тому же делу, об убийстве Шкета?
