Саблин медленно и долго приходил в сознание. Свет то падал ему в глаза из решетчатого окна, то снова наступал мрак. Наконец сознание вернулось, но в голове стоял нестерпимый гул, перед глазами возникали и расплывались разъяренные лица следователя с белесыми бровями и эсесовца. Вероятно, тех, кто пытал его, жег кожу, выворачивал руки и зверски бил резиновой палкой то по голове, то по ногам. Филипп не помнил их лица, они оставались во мраке. И только злорадный оскал белобрысого с бесцветными бровями часто возникал перед его взором.
Стены отчетливо проступили, он увидел тусклую лампочку под потолком, решетку на окнах, и вернулась боль. Саблин шевельнул рукой, и иголки впились в плечо. Все тело задрожало в напряжении, но он пересилил себя и повернулся на бок. Во рту почувствовал привкус соли, выплюнул кровавую слюну вместе с обломком зуба. Филипп поджал к животу ноги, уперся руками, головой в пол, попытался встать, но сил не хватило, и он со стоном повалился на пол. Загремел засов, дверь отворилась, в камеру просунулась голова словацкого охранника.
– Братишка, ты живой? – тихо спросил он участливо. – На, подкрепись! – к голове упал круг копченой колбасы. Он лежал рядом, запах щекотал ноздри. Филипп протянул руку и взял колбасу. Ему хотелось сразу же вцепиться в нее зубами. Он только сейчас почувствовал острый голод и понял, что уже давно находится в тюрьме. Саблин с трудом раздвинул челюсти и сунул в рот мясо. Челюсти свело от боли, разбитый рот не повиновался. Он положил колбасу на пол и закрыл глаза, чтобы не видеть ее, хотя аппетитный запах копчености доводил его до исступления. Солдат снова вернулся.
– Ешь, братишка, ешь, тебе еще надо много сил.
– Не могу! – с трудом выдавил из себя Саблин.
Солдат вошел в камеру и склонился над Филиппом. Он осмотрел его рот, потрогал распухшую скулу.
– Худо дело! – промолвил он наконец озабоченно и ушел из камеры. Вскоре он вернулся, с ним вместе пришел еще один солдат. Тот без церемонии раздвинул челюсти Филиппу и, не обращая внимания на его стон, осмотрел рот. Из кармана вытащил флакон и кусок ваты, обильно полил спиртом и сунул Саблину в рот. Все обожгло огнем, боль стала еще нестерпимей, и он глухо замычал, мотая головой.
– Терпи, друже, терпи, боль пройдет и заживет все. Дай ему сливовицы и побольше, пусть заснет, – сказал он охраннику. Солдат вытащил откуда-то бутылку и, откупорив ее, опрокинул в рот Саблину. Водка снова обожгла рот. Филипп сделал несколько глотков и поперхнулся, вдруг почувствовав, как по телу стало разливаться тепло. Все вокруг обрело четкие формы, он даже разглядел темные угри на носу словацкого фельдшера.
– Вроде легче, – произнес он довольно внятно, испытывая адское жжение во рту.
Солдат засмеялся, фельдшер улыбнулся и кивнул головой. Они приподняли Саблина и посадили его спиной к стене. Охранник погладил по голове Филиппа и сказал с улыбкой:
– Известны случаи, когда после сливовицы воскресали мертвые. Конечно, отделали тебя знатно. Тут большие специалисты работают. За что тебя так?
– Думаю, по ошибке. Все требуют сказать, что я какой-то поезд ограбил и жандармов убил. Похож на кого-то. Я курицу резать боюсь, а тут убивать…
Весь день Филиппа не вызывали на допрос, и он радовался, что набирается сил, хотя не строил иллюзий по поводу своего будущего и поэтому готовился к новым истязаниям. Он уже достаточно окреп и даже ходил по камере. Время от времени открывалось окошко в двери, показывалось лицо незнакомого солдата, и в камеру падал круг копченой колбасы. Филипп не мог еще есть. Он растирал пальцами твердое копченое мясо и, почти не жуя, глотал его. Под вечер пришел знакомый солдат и принес кружку чая.
– Набирайся сил, скоро пойдешь на допрос, приехал шеф окружной полиции, гестапо, господин Дзорда. Сволочь изрядная! И хитрый, как лиса! Опасайся его!
«Значит, судьба распорядилась так, что все же мы встретимся, господин Дзорда, – подумал Саблин. – Узнает он меня или нет? Вряд ли: глаз заплыл, губы как у верблюда. Да и встреча была за коньяком. Лучше бы он меня не узнал. Цена мне меньше. Вопросов меньше. Он ищет подполье, это ясно. Засада в доме, чуть Ганку не погубил. Почему же он все-таки решил захватить меня живым? Неужели надеялся выжать информацию и перевербовать? Но решение ему пришло в голову экспромтом. Если он меня узнает, он меня немцам не отдаст. Как бы ему подыграть? Что я русский – исключено! Всеми силами отвести подозрения. Тогда кто? Работаю на англичан! Шатко, но не лишено смысла. Тогда будет оправдана и встреча в поезде. Думай, Филя! Думай, пока есть время!» – размышлял Саблин.
Но времени уже не было. Дверь резко, со скрежетом распахнулась, свет через зарешетчатое окно упал на лицо человека в черной форме, появившегося на пороге, и Саблин мгновенно узнал его, шефа окружного гестапо, начальника полиции, гауптштурмфюрера Дзорду. Только теперь он уже носил другие погоны, штурмбанфюрера.
