Он шагнул в камеру и, прищурив глаза, осмотрел ее. Взгляд упал на гору колбасы. Дзорда изменился в лице, оно перекосилось от ярости, его даже, как показалось Саблину, затрясло от злости.
– Кто позволил? Убрать немедленно! Расстреляю! – взвизгнул он и затопал ногами. Начальник тюрьмы, пожилой человек в мешкообразной форме с погонами капитана, толкнул солдата, и тот бросился собирать круги колбасы. Он нанизывал их один за другим на руку, и едва заметная улыбка кривила его губы. Утром он был одним из первых, кто бросил узнику колбасу.
Протиснувшись между узким проемом двери и белобрысым, остано– вивившимся позади начальника на пороге камеры, солдат выскользнул в коридор.
Дзорда подошел вплотную к сидевшему на полу Саблину, поднял его голову за подбородок и поглядел в заплывшее от побоев лицо.
– Черт знает что! – проворчал он и повернулся к белобрысому. – Грановик, Миколашик дорогой, – мягко воркуя, обратился он к белобрысому, – вглядись, это же наш знакомый, оберштурмфюрер Гельмут Сарвич. Не узнаешь? Встань, скотина! – зарычал Дзорда и пнул Саблина ногой в бок.
Филипп поморщился от боли, там хватало болезненных синяков и без полицейского пинка. Тяжело, с трудом поворачиваясь, Саблин стал подниматься. Начальник тюрьмы подхватил его под мышки, пытаясь помочь встать на ноги, но Дзорда схватил его за плечо и молча отстранил. Наконец Филипп встал и распрямился, вглядываясь одним глазом в лицо Дзорды. «А он, оказывается, курносый!» – не к месту пришла дурацкая мысль, и Филипп едва заметно улыбнулся, если это можно было назвать улыбкой, когда на лице появилась гримаса. Дзорда понял это как то, что арестованный страдает от боли. Пока Филипп поднимался, едва заметно уловимый запах французского одеколона, словно тонкая жировая пленка на воде, расползся по камере. И лишь Дзорда смог уловить этот запах среди запахов крови, гнили, йода, копченостей, пота, мочи и чего-то еще, что вместе создавало тяжелую одуряющую атмосферу тюремной камеры.
Белобрысый подошел вплотную и уставился совиными глазами с белой опушкой бровей на Филиппа. Потом отошел, еще раз оглядел его с головы до ног, пожевал губами и неуверенно качнул головой:
– По-моему, не он, – высказался он с сомнением. – Тот был выше и шире в плечах.
– Ты смотри внимательно! – разозлился шеф полиции.
– Если бы ему оба глаза и губы поровней, – опять засомневался белобрысый. – Ростом тот повыше.
– Он же босиком! – взорвался Дзорда. А там был в сапогах! Но одеколон французский ты слышишь? – уже не мог сдерживать ярость Дзорда.
– Да, да! – закивал головой Грановик. – Чувствую и кровь!
Дзорда перестал убеждать белобрысого, он понял, что для него реальный запах – это только запах крови, она для него и духи, и французский одеколон. Другого его обоняние не воспринимает.
– Он это! – заключил начальник полиции.
– И глаз не такой, – высказал вновь сомнения Грановик.
– Такой, такой! – уже миролюбиво и уверенно сказал Дзорда.
– Будешь говорить, или как? – спросил он Саблина. – Что толку тебе запираться! Взяли тебя на таком деле, что виселица обеспечена. Но если расскажешь о себе, куда ездил тогда в поезде, когда вместе сидели в купе, – перешел Дзорда на немецкий, – может быть и сторгуемся: я тебе – жизнь, ты мне – информацию о своих делах. Я не Грановик, я чувствую больше, чем французский одеколон. Я тоже люблю французское белье, но чай привык пить в пять вечера. Говорят, от питья чая в пять вечера хороший сон, и он гарантирует долголетие. – Дзорда испытующе смотрел в единственный немигающий глаз Саблина. А тот думал, взвешивал, отбрасывал, снова прикидывал. Он понял только одно, что Дзорда сам, без каких-либо намеков, вычислил его амплуа – он считал, что Саблин работает на англичан. Зачем бы тогда шефу полиции высказывать свою любовь к английской традиции пить чай в пять вечера, так называемый «файв о'клок»? «Теперь осторожно, – думал Филипп, – Дзорда хочет связи с Лондоном или затевает игру – надо прозондировать. Сейчас он меня оставит, чтобы я в смятении взвешивал все за и против, готовился предать “своих хозяев”».
Но Саблин плохо знал Дзорду, обладавшего хитрым изворотливым полицейским умом. Он не просто дал возможность Филиппу размышлять, но решил давить на него, да так, чтобы предложение Дзорды показалось Саблину самым легким выходом из положения, в котором он очутился.
Через час пришел белобрысый, он угрюмо поглядел на Саблина и тихо спросил:
– О чем говорили с шефом по-немецки? – При этом он оглянулся на дверь, где в смотровом окошке маячила фигура охранника.
– О погоде, господин Грановик! Вы бы лучше спросили у него, – предложил Филипп, обрадовавшись мысли, что может стравить между собой шефа и его подручного: может быть из этого выйдет ему какая-нибудь польза. Но едва он закончил фразу, как отлетел в угол камеры от сильного и точного удара в челюсть, который обрушил на него белобрысый.
– Ты прикинь, тебе лучше мне рассказать, с кем связан здесь в Чехословакии или о тех, кто тебя послал с острова, – предложил Грановик.
