Такого эффекта даже он не мог предположить: люди, обезумев, ринулись из вагонов. Они прыгали из тамбуров, из окон, скатывались вниз по насыпи и бежали в степь. Немцы не заставили себя предупреждать дважды. Они бросились спасать свою жизнь, не желая оказаться под обломками вагонов, и довольно дружно вылетели из тамбуров. Вместе со всей толпой помчались дальше от состава.
Партизаны оказались впереди этой человеческой массы. Вдруг из лесу, навстречу им, запряженная парой гнедых коней, вынеслась повозка. В ней сидели жених, невеста в белом платье и двое молодых людей. Дикая картина бегущей массы людей испугала их и они повернули коней. Филипп пытался перехватить подводу и выстрелил в воздух. Лошадьми правил мальчик лет четырнадцати, он стоял в передке с вожжами в руках и размахивал кнутом. Ему с трудом удалось осадить разгоряченных коней и вдруг, повернувшись к своим седокам, он принялся яростно хлестать их кнутом, выкрикивая:
– Вон с телеги! Вон с телеги!
Жених, невеста, дружки мигом выскочили из повозки, а мальчик ударил кнутом по коням и, гикнув, погнал их навстречу бегущим партизанам. Лихо описав дугу и придержав разгоряченных коней, закричал тонким голоском:
– Садитесь! Я спасу вас! Я знаю, кто вы!
Они дружно ввалились в повозку, задыхаясь от сухого теплого воздуха, а мальчик пустил коней вперед, нахлестывая их и понукая:
– Пошел! Не на хозяина стараетесь! Пошел!
В лес кони влетели, мокрые от пота, пена хлопьями срывалась с них на землю. Они скалили зубы и, закусив удила, высоко задирали головы. Возле ручья мальчик остановил подводу.
– Бегите по берегу, там лесной домик!
– Как тебя звать? – спросил Ян, глядя с восхищением на отчаянного мальчишку.
– Якоб! Мы с отцом батрачим в Нижнем Грушеве. Это кони хозяина и дочка его, – вдруг засмеялся он своим мыслям, наверно, связанным с воспоминаниями, как он хлестал кнутом жениха и невесту. – Прощайте! – Он легонько взмахнул кнутом, и лошади неторопливо пошли в ручей.
Наверно они прикончили бы его еще на первом допросе, когда Филипп вцепился зубами в палец гестаповца. Может быть, забили бы до смерти, но он им был нужен – единственная цепочка, которая вела их не только в горы, где хозяйничала партизанская бригада, но и в словацкое подполье. Как они его били! – и за этот проклятый палец, и за то, что не могли пока выжать из него никаких сведений. Когда он потерял сознание, двое в черной эсесовской форме вытащили его из следственной камеры и бросили в одиночку.
– Я изорву его в клочья! – бесновался Дзорда. – Нет такого человека, который бы устоял перед болью! Боль – это неподвластное разуму! Когда человеку больно, он перестает соображать. Ты о чем-нибудь думаешь, Фриц? – крикнул он эсесовцу, который, как дитя, раскачивал забинтованную руку. – О чем ты думаешь? Я спрашиваю: тебе больно, ты можешь разумно мыслить?
– Оставьте меня! – сорвался на крик немец. – Распустили тут этих бандитов, а теперь лезете с глупыми вопросами!
Дзорда нахмурился, он и так недолюбливал немцев, и только служба заставляла его с ними сотрудничать в деле разгрома партизанской бригады. А тут какой-то хилый шваб с тонкой шеей набирается наглости кричать на него, капитана.
– Нечего было совать ему в рот кляп! – пытаясь задеть немца, однако миролюбивым тоном заметил Дзорда.
– Он же орал, ругался! Он мою мать обозвал! – выкрикнул Фриц и злобно уставился на начальника полиции. – Все вы тут одна… – он так и не рискнул обругать грязно полицию.
– Вы осторожнее на поворотах, – предупредил Дзорда. – Не забывайте, здесь наша тюрьма, а не берлинское гестапо, – подчеркнул он слово «наша», давая понять немцу, что здесь даже в полиции нет особой любви к Германии. – Солдаты слышат, некоторые из них понимают по-немецки.
– Завтра я отыграюсь на нем! – прорычал Фриц.
– Нет, шарфюрер! Завтра его буду допрашивать я. Ваши методы не всегда годятся. Если он мне назовет двух своих сообщников, которые напали на поезд, я доберусь до всего подполья. Это особый тип, такие от боли не рассказывают. Вы его пытали, а он даже имени и национальности не назвал.
– Хорошо! Вы отдадите мне русских, а этого берите себе, – внезапно согласился немец. – К приезду гауптштурмфюрера я должен что-то иметь.
– Почему вы? У нас же общее дело. Только хочу вам сказать, этот человек стоит многого. Я могу только предполагать, кто он, потому что я с ним уже встречался…
