Райский напрягся и силой сознания отогнал от себя эти воспоминания, которые почему-то его встревожили. Но сцены раздора с матерью сами возвращались к нему, и Борис понял, что все это происходило потому, что ему хочется оценить степень враждебности его матери. От этого зависит его собственная судьба: будет ли ему предъявлено обвинение в краже драгоценностей матери, или она заберет заявление. «Если она жалела, что я не умер в детстве, то уж сейчас охотно отправит меня в каталажку, – со злостью подумал он о матери. – Нет, она большая гуманистка, болеет из-за страданий своих пациентов, а тут все же сын. Ну обижал ее, иногда оскорблял, но я все же ее сын. Мне бы свидание с ней, я бы сумел ее разжалобить».
Райский стал размышлять над своей несчастной судьбой, которая бы могла обернуться к нему счастливой стороной, если бы не эта глупость с переходом границы. «Так влипнуть – нужно быть круглым идиотом! А что, собственно, я сделал? – размышлял Борис. – Пытался перейти границу? Ерунда какая-то! Шел ночью, заблудился, случайно вышел на погранзаставу. Э-э-э! Все не так уж и плохо. Утром заявлю этому кэгэбисту, чтобы надежд на меня не питал. Я у них не служу! Я – вольный художник, хочу – пишу, хочу – по ночам гуляю. Творчество не знает ни времени, ни границ». – Ему вспомнился эпизод, с которого все началось…
В одной из редакций пожилой, веселого нрава заведующий отделом сидел, заваленный бумагами и, расчистив себе пятачок на столе, что-то быстро писал, когда вошел Райский.
– Что накатали? – спросил дружелюбно зав. – Анна Сергеевна говорит, вы талантливый юноша, у вас будущее. Так что у вас?
– О собаке, – неуверенно произнес Райский.
– Так это не в наш журнал. Можно в «Природу» или еще куда.
– Я о дохлой собаке, – прервал его Райский.
– О дохлой? – поперхнулся завотделом. – Давайте о дохлой, – согласился он милостиво. – Еще что есть? Давайте уж сразу.
– Есть! Как вешали кошку.
– И как же ее вешали? – серьезно спросил заведующий и с любопытством оглядел автора.
– Читайте! – протянул он заву свернутые в трубочку листы своих произведений.
Тот тут же просмотрел творения Райского и задумчиво произнес:
– Ну и задали же вы работу моим мозгам! Такого я еще не встречал. Вы все это серьезно? Да, вижу, что серьезно! Зачем вам дохлая собака? Пишете вы лихо! Но тема не та. Вы берете задавленную машиной собаку и упражняетесь, простите за резкость, в смаковании того, что от нее осталось. Вы получаете какое-то наслаждение, описывая ее бренные останки. Это жестоко и отвратительно! Эти радости не для нормальных людей.
– Нет! Это гуманно! Люди должны почувствовать, что загубили животное! – обозлившись, выкрикнул Райский.
– Гуманно? Говорить о выдавленных кишках, покрытых слизью? Омерзительно! Или ваша повешенная кошка. Она что, по-вашему, вызывает протест против издевательства над животным? Нет! Так, как вы описали, с наслаждением, с яркими деталями, смертельно замученное животное вызовет не протест, а желание у других подростков попробовать повесить кошку и посмотреть, будет ли кошка плакать! Такое, может быть, и за всю жизнь не увидишь! Нет! Вас нельзя подпускать близко к массовой печати! Вы уже социально опасны.
Райский выхватил листки своих произведений из рук заведующего и, презрительно покривив губы, быстро пошел к двери.
В другой редакции женщина средних лет, глядя на Райского сквозь толстые линзы очков, скрывших выражение ее глаз, вежливо и сухо посоветовала обратиться в специальный журнал:
– Это для тех, кто занимается исследованиями человеческой психики, – сказала она, сдерживая себя.
В третьем месте он встретился с молодым крутолобым умником, который на ходу, пока дошел до конца коридора, успел прочитать про дохлую собаку, а приткнувшись плечом к косяку двери, пробежал глазами и про кошку. Поглядев с веселым презрением на Райского, процедил сквозь зубы:
– У нас не подают! – и быстро побежал вниз по лестнице.
Райский вышел в просторный вестибюль и устало опустился в мягкое кресло. И сейчас же в соседнее кресло сел респектабельный человек в дорогом костюме, остроносых заморских башмаках, подстриженный у лучшего парикмахера. Он положил на колени «дипломат» с шифрозамком, крутанул лимб и откинул крышку. Оттуда вытащил несколько страниц, напечатанных на машинке, пачку сигарет «Мальборо» и дорогую зажигалку.
Сунув сигарету в рот, чиркнул зажигалкой, прикурил, и только тут его глаза остановились на Райском. Он приветливо улыбнулся и протянул ему сигареты.
– Неудача? Не приняли? – спросил участливо, когда Райский прикурил от зажигалки незнакомца. – Не огорчайтесь, это естественный процесс. Иногда и примут, ждешь журнал, потом откроешь его, а статьи нет, ее «вырубили». Работа нервная, хуже чем у шахтеров, оттого и век наш короче. Можно мне посмотреть? – протянул он руку к рукописи Райского.
Он внимательно прочитал оба рассказа и спросил с сочувствием:
– И ты хотел это опубликовать? Скорее закроют журнал, чем твои психологические вещи увидят свет.
– Так плохо? – проникаясь доверием к незнакомцу, спросил Райский.
