– Нет! Написано сильно! Но твоя идея вредна для нашего общества. Что такое дохлая собака? Это – символ. Она встала на пути равнодушной государственной машины, которая и раздавила ее. И она стала прошлым, запретным прошлым. А ты призываешь оглянуться на это прошлое, на то прошлое, когда машина давила всех, кто становился у нее на пути, возражал, верил, доказывал правду жизни. Твоя дохлая собака – это прошлое, раздавленное в 1937 году. Да и позже… Кто она была, собака? Нужное, верное животное, честно служившее хозяину, то есть обществу. Но ее убили. Случайно? Ты об этом не пишешь. Ты даешь людям самим размышлять, кто и за что убил. Ты пытаешься вызвать у людей сострадание к тем, кто был раздавлен машиной. Но главное, ты хочешь убедить людей, что в одиночку им не противостоять равнодушной и страшной машине. Их ждет такой же собачий конец!
Райский остолбенело глядел на незнакомца и думал: «Так вот почему тот старикан в журнале так отпихивался от моей собаки. Он тоже увидел в рассказе политическую подоплеку».
– Я даже не подумал, что это можно так понимать, – заметил он, глядя изумленно на незнакомца.
– Э-э-э! Дорогой друг! Становясь на литературный путь, ты должен всегда помнить, какое впечатление ты произведешь на людей, какие эмоции ты у них вызовешь, куда ты их зовешь, к чему призываешь. Офицер Гумилев не был известен России как офицер. А как поэта его знала вся просвещенная Россия. Воззвание, написанное Гумилевым, подняло солдат на кронштадский мятеж. Так что дохлая собака – далеко не дохлая. «Как вешали кошку» – тоже хороший рассказ. Но заголовок? Никуда! Нужно мягче, душевнее, что-нибудь вроде «Кошачьи слезы», а жестокости в рассказе хватает. Так живо все это описать – надо самому принять участие.
– Да, я там был, я все видел! – воскликнул Райский.
– Видеть мало, надо самому делать, заглядывать в слезящиеся кошачьи глаза, прочувствовать. Делал?
Райский замотал отрицательно головой, но не выдержал пристального взгляда незнакомца и отвел глаза.
– Ладно! – сказал незнакомец, легко взмахнув холеной рукой. – Это детали. Писатель должен бывать в гуще, испытывать ощущения, сам участвовать, тогда будет правдиво и убедительно, как эта твоя повешенная кошка, – слегка улыбнувшись ободряющей улыбкой Борису, закончил он свои наставления. – Познакомимся! Может, ты есть будущая литературная знаменитость. Серж! Только вот что я тебе скажу: у нас тебе с этим не пробиться. Там, на Западе, ты бы быстро сделал себе имя, карьеру и деньги вот на таких собаках и кошках, подкладывая под эти символы политический смысл, и никто тебе не тыкает в морду свои идеи. Там ценят свежие мысли, на то она и демократия. Да и оплачиваются такие «кошки» и «собаки» по высшей шкале.
– Чего говорить о несбыточном, – уныло заметил Райский. – Мне не видать заграницы, как своих ушей.
– Судимость?
– Была глупость с одной шлюхой.
– Да, тут уж действительно не выбраться, – заметил Серж. – Один мой знакомый так же вот слонялся, слонялся по редакциям, никто его произведения не брал. А он правду написал о коллективизации, о голоде в деревнях. Отец его был председателем колхоза, многое ему рассказывал. Так вот, ходил, ходил по редакциям – с работы его уволили, из партии исключили, в одной типографии кое-как устроился на сто рублей. Врагом народа не называли, но вредным для общества посчитали. Так он однажды сумел перейти границу и в Финляндии, а потом в Швеции опубликовал свою рукопись, Перевод сделали на шесть языков. Теперь наелся, напился, принарядился за все годы своего нищенствования. Миллионы имеет на счету. Так-то вот у них, на Западе. Надо только туда добраться.
Идея Сержа была такой выпуклой, что Райский долго не мог успокоиться и стал строить планы на переход границы. Он месяцами не расставался с этой мыслью и окончательно в нее вжился. И при каждой встрече с Сержем тот подогревал в нем авантюристическую идею.
Купаясь в лучах заходящего солнца, «швед», лениво полоща флагом, подошел вплотную к пирсу и вскоре пришвартовался. Спустили трап, врач взошел на корабль, пограничники заняли свои места. Несколько часов шла разгрузка, и лишь к утру все было закончено, судно готовилось взять на борт груз. Однако капитан принял решение отпустить команду и дать ей отдых. Моряки неторопливо начали сходить на берег и группками пошли к воротам порта, и там, за его пределами, потянулись в разные стороны. Среди моряков выделялся рыжей бородой и трубкой в зубах невысокий, худощавый мужчина лет сорока. На плече он держал пижонскую сумку и светлый плащ. Его звали Артур Грейп. Он уже два года плавал на шведском сухогрузе, и Одесса была для него хорошо знакомым местом.
