Василий не успел закончить фразы. Грейп резко вскочил, отбросил назад стул, который с грохотом упал на пол, и обрушил ему на голову бутылку. Это произошло настолько неожиданно и быстро, что девушки даже не успели понять трагедии, а Василий, обливаясь кровью, без звука рухнул на пол. Лиза жалобно вскрикнула и как парализованная замолкла, прижав ко рту ладонь. Луиза тихо, с надрывом воскликнула:
– Боже мой! Он убил его!
Временно Феликс не выезжал в Москву. Александра Зиновьевна то ли решила воздержаться от его помощи, то ли опасалась за свою любовь, так как нисколько не сомневалась, что в Москве он не пропускал смазливых баб. Однако скучать ему она не давала и большую часть времени в рабочие дни проводила дома. Он рассказывал ей о своем житье-бытье в колонии, она что-то писала, по ходу задавала ему вопросы. И только спустя неделю сказала:
– Ну, вот, теперь тут есть из чего скроить, фабула богатая.
Целыми днями потом сидела за машинкой и что-то печатала. Феликс совсем не интересовался, а Соколовская, казалось, потеряла к нему свой пылкий интерес, заменив любовь творческим процессом на машинке. Она творила из Черняка всемирно известного писателя.
Когда работа была закончена, Александра Зиновьевна отнесла куда-то рукопись и предложила Феликсу поехать на недельку отдохнуть в один приличный дом отдыха, где собирается интересная публика, в основном писатели.
– Надо тебе среди них потереться, – сказала она. – Это твои будущие коллеги и завистники. Приглядись к их манере поведения, послушай, о ком и о чем они говорят, что пишут. А ты делай таинственное лицо и уклоняйся от вопросов, это разжигает интерес.
Скука была в доме отдыха непролазная, Феликс слонялся там, как неприкаянный. Писатели были до того нудные и говорили только о своих болячках, даже не стеснялись говорить об этом за столом. Он только и слышал: «это я есть не могу», «этого мне не разрешают специалисты», «от этого у меня развивается непроходимость». Феликс решил им мстить и назло жрал, не ел, а именно жрал то, что им запрещали, и хвалил, наслаждаясь их завистью. Вместо злости с их стороны была зависть и даже какое-то уважение, что он, став писателем, не испортил себе здоровья.
– Как ваше имя? – спросил один с лицом, похожим на слегка подпеченное яблоко и облысевшей окончательно головой.
– Черняк! – ответил небрежно Феликс и сочно рыгнул.
– Постойте, постойте, я что-то видел ваше. Повесть о…
– Думайте не о том, что вы видели, а о том, что скоро увидите! – возразил нахально Черняк. – Хотите коньяку? – предложил он. – У меня есть в запасе. Я от этого добра не отказываюсь.
– Нет, нет! – возразило печеное яблоко с сожалением. – Я уже больше в рот не возьму до гробовой доски.
Как-то под вечер приехала Соколовская. Она сияла от восторга, от нее исходила теплота и энергия, и Черняк почувствовал в себе непреодолимое желание. Одета она была будто на королевский прием, в шикарное голубое платье, которое ей было к лицу и сокращало слегка годы. Из сумки она вытащила бутылку шампанского и воскликнула:
– Феликс, мой милый, мой любимый! – захлебывалась она от восторга. – Ты даже себе не представляешь, кто ты! Ты – писатель с мировым именем! Тебя сегодня узнал весь мир! Твое имя у всех на устах! Феликс Черняк! Знаменитый писатель! Мы омоем шампанским твой первый корабль! – она вытащила из сумки два экземпляра небольшой книжонки в яркой цветной суперобложке и бросила их на стол. Глянцем обложки они скользнули на середину стола и тут замерли.
Черняк с опаской, несмело взял их в руки: одна была напечатана на немецком языке, другая – на русском. «Мои университеты» – называлась книга. С внутренней стороны обложки на Феликса смотрело интересное лицо блондина с голубыми глазами – его собственное лицо.
«Автор сам пережил все ужасы советских лагерей, где он просидел более семи лет за свои непреклонные убеждения», – тихо прочитал он пояснительный текст и поглядел на сияющую Соколовскую. – Саня, это же липа! Я в тюрьме сидел не за убеждения! Я же вор! – растерянно, оглушенный новостью, проговорил Черняк. – За кражу припухал! Шмотки из хавир таскал! Велосипеды крал! А ты из меня что сделала?
– А быть вором, по-твоему, – это не убеждения? Здесь же не сказано, что ты сидел за политические убеждения.
– Тут ты права, – согласился Черняк, задумчиво перелистывая страницы книги и испытывая какое-то необъяснимое, новое для него чувство. – Да-да, меня сажали, а я снова воровал, – Феликс замолк, углубившись в чтение страницы. Потом он оторвал голову от книги и в растерянности взглянул на Александру Зиновьевну, которая быстро накрывала на стол из тех запасов, что привезла с собой. На ее губах играла загадочная улыбка.
