– Саня, тут про Жигана совсем не то, что я тебе рассказывал, – тихо проговорил Черняк. – Он же тоже вор и убийца, и убили его при побеге. А в книге охранник убивает его в момент политической агитации. Ну и нахомутала ты! Там же многие сидели в той колонии и видели, как он бежал, как стреляли в Жигана. Ты понимаешь, что это липа? – вдруг закричал Черняк. – Ты же меня подставила! Раньше мной интересовалась только уголовка, а теперь уже другая контора заинтересуется. Оглянуться не успею, как зацапают!
– Ты чего испугался? – спросила с усмешкой Соколовская холодным тоном. – А ты сам знал, кто был мой брат Коля? Нет! А теперь знаешь! И другие теперь узнают, кто был Коля Соколовский – Жиган! Он был борец, а не вор! Запомни! Или ты хочешь, чтобы слава о тебе шла кругами, а мой любимый брат Коля оставался изгоем, каким-то вором? Не выйдет! И тебе слава, и Коле слава, и мне, как его сестре. Понял? Он был борец, и я продолжаю его дело! – закончила она с пафосом, и Черняк вдруг проникся к ней нежностью, она была в эти минуты изумительно красива и желанна.
– Где это издали? – спросил он.
– В Мюнхене! На твоем счету в швейцарском банке сто тысяч долларов. Столько еще поступит за переводы – голова закружится! Так что ты теперь не только знаменит, но и чертовски богат! Твое имя будут повторять рядом с именами Солженицына, Синявского, Марченко.
– И рядом с Геростратом. Был такой герой в Древней Греции.
– Ты мрачно настроен. Ты еще не прочувствовал всего величия, которого ты достиг. Открой шампанское! Пусть выстрелит! Пусть зальет скатерть, пол! Такой день не забывается! – ее вновь охватил восторг.
– Саня, мне отчего-то страшно! Так я жил мелкой сошкой. И в Гатчине меня забыли. А теперь начнут искать. За такие штучки по головке не гладят и ордена не дают. Лишь статьи.
– Ты сейчас неуязвим! Не так-то просто арестовать всемирного известного писателя. Вчера можно было, и никто бы слова не сказал в защиту. А сегодня тебя знают президенты! Если тебя тронут, ты увидишь, сколько посыплется протестов! Выше голову, мой мальчик! Я пью за твой головокружительный успех! – она осушила до дна бокал шампанского, подошла к Феликсу и крепко, страстно поцеловала его…
Серж как всегда встречал его на вокзале. Как обычно довез до улицы Горького.
– Расстаемся? – спросил Серж.
– Могли бы пообедать в «Национале», – предложил Черняк.
– Охотно! Только в Доме литератора, там элегантнее. Встречаемся в два. Тебе там обедать положено теперь по табелю о рангах. До чего же легко и быстро ты стал мировой знаменитостью!
– Ты тоже можешь: лет на пять сядешь, а выйдешь знаменитостью, – поддел Черняк Сержа и засмеялся. – Чао!
…Они сидели у стены за отдельным столиком. Официантка убрала лишние стулья, и никто им не мешал. После очередной рюмки коньяка молча стали есть. Потом Черняк отложил ложку, вытер губы салфеткой и сказал:
– Чувствую себя чертовски неуютно! Так уже со мной было. Однажды влез в квартиру с таким же ощущением, а там – старуха. Ох и визжала она! Я уже был за квартал, а слышал ее визг.
– Надо понимать, ты хочешь за рубеж? – неожиданно спросил Серж, продолжая есть.
– Да как сказать…
– Услышал снова визг старухи? – улыбнулся он. – Резон в твоем желании есть. Объявлена тревога, надо выходить из поля зрения. У тебя солидный счет в швейцарском банке. На «хвосте» солидные неприятности. Да, тебе надо уходить! Другого не дано!
– А как? Не могу же я прийти в аэропорт и сказать: дайте мне билет до Парижа!
– Два билета, – поправил Серж.
– Это еще для чего? В Тулу со своим самоваром? – засмеялся Черняк, поняв, что Серж намекнул на Соколовскую.
Серж тоже засмеялся.
– Я так и думал. Есть один хитрый вариант. Но его надо готовить. Я покажу тебе одну девочку-дурнушку. Разожги в ней любовь к себе. Для тебя это не так уж трудно. Она тебе сможет открыть одну дверь. Вариант продумал для себя, но отдаю тебе…
Феликс уже не первый день околачивался в международном аэропорту, он приглядывался к девушке, которую ему показал Серж. Она действительно, как он ее и определил, была дурнушкой, но что было у нее замечательного – так это глаза. Когда она смотрела, оторвать взор было невозможно, и некрасивые черты лица ее исчезали, растворялись, особенно если она слегка улыбалась, обнажая ровные зубы. Черняк присматривался, привыкал к ней, пару раз попался на ее пути и наконец решил идти в атаку. Она вышла из здания аэровокзала усталая и равнодушная к пассажирской суете и реву авиационных двигателей. И это равнодушие делало ее лицо еще менее привлекательным. Подошел автобус, и Люба стала неторопливо подниматься в салон, как вдруг сильные руки буквально внесли ее в салон. Она оглянулась, и сердце у нее замерло. На нее смотрел с едва заметной улыбкой белокурый, с голубыми глазами и ямочкой на подбородке молодой мужчина.
– Шевелиться надо, красавица! Не в личное авто садитесь! – почти прошептал он и указал ей на свободное кресло.
Она промолчала, села и сложила на коленях руки с длинными тонкими пальцами. Они слегка подрагивали, выдавая ее волнение.
Черняк коснулся ее руки и сказал:
