– Эти руки могут доставлять людям удовольствие. Они умеют такое, чего не могут миллионы. Вы играете на чем-нибудь?
– Да! – ответила она и вдруг обозлилась. – Играю на кастрюлях, половниках и ложках. Слышали о таком оркестре? И не приставайте ко мне! Без вас было неплохо! – Она отвернулась к окну.
Лицо у нее вблизи не было некрасивым, как казалось Феликсу вначале, но красавицей ее назвать, как это сделал Черняк, было невозможно. Портили ее тонкие бесцветные губы, хотя зубы у нее были великолепные.
– До чего же грубые москвички! – сказал Черняк. – У нас, в Питере, все по-другому. Если ты гость, то любой тебе станет гидом.
Люба поглядела на него и улыбнулась, он не разыгрывал ее и вел себя довольно скромно. Черняк ответил ей улыбкой.
– Феликс я! А вас я не расслышал как зовут.
– Люба я! – ответила она ему в тон. – Профессия – повар, работаю здесь, в ресторане. Москву знаю плохо, в гиды не гожусь. Не замужем. Живу одна. Все!
– Нет, не все! У меня есть предложение пойти в ЗАГС, – сверкнул он белозубой улыбкой.
Она весело рассмеялась и странно преобразилась, черты лица стали приятнее, в них даже появилась привлекательность.
– Предложение сделано серьезно. На размышления дается месяц. Сейчас мы купим бутылку вина, и вы пригласите меня к себе на обед. Представляю, чем вы меня угостите! – мечтательно сказал Черняк.
– Хоть я и повар, но рассчитывать на что-либо необыкновенное не советую. А то будет разочарование. Не люблю дома готовить. Ну уж ладно, чем-нибудь угощу, – смилостивилась она…
Весь день и ночь он провел у Любы и, когда уезжал на вокзал, видел слезы на ее глазах. Ему стало слегка не по себе. Он разбудил в ней дремавшую любовь, он был первым в ее жизни мужчиной, и за это она отдаст ему все, что он потребует. Она ради него пойдет на преступление, она сделает так, как будет нужно Черняку. Одни сутки – и он взломал плотину, прорвал барьер, за которым для него должно открыться таинственное и неведомое, путь к славе или позору. Черняк об этом не думал, минутная слабость прошла, и он холодно взвесил свои шансы на авантюру. То, что первоначально было для него призрачным, желанным, но пока не существовало как реальная действительность, вдруг обрело черты осуществимого плана. Хотя вера еще в него не укрепилась. В поезде Феликс долго не мог заснуть, несмотря на солидную дозу коньяка, охваченный неотступными мыслями о побеге. Лишь под утро он забылся, продолжая и во сне разрабатывать и осуществлять свой замысел.
В Ленинград он приехал как всегда рано, усталый, с головной болью и, лишь поцеловав Александру Зиновьевну, тут же завалился спать. Но часов в одиннадцать Соколовская разбудила его.
Она приготовила завтрак и вкатила столик на колесах прямо в спальню. Черняк, развалившись, прикурил сигарету и выпустил длинную струю дыма. Соколовская залезла к нему под одеяло и взяла дымящуюся чашку кофе.
– Брось курить! – сказала она. – На голодный желудок это очень вредно, а ты теперь должен быть здоровым как никогда.
Он не стал спорить и, загасив сигарету, положил ее на столик. Взял себе бутерброд и принялся вяло жевать. Она подала ему чашку кофе. Молча они ели и пили несколько минут, потом Александра Зиновьевна виноватым просительным тоном сказала:
– Феликс, ты ничего не будешь иметь против, если я попрошу тебя поехать сегодня в Москву?
Он посмотрел на нее долгим испытующим взглядом, и она заторопилась:
– Я понимаю, ты очень устал, только с дороги.
– Ладно! Чего уж там! Я уже привык к колесной жизни, – он поставил на столик чашку, достал с пола бутылку с коньяком и отхлебнул большой глоток прямо из горлышка.
– Ты обиделся? Хорошо, я чего-нибудь придумаю, ты отдыхай.
– Нет! Нет! Что ты? Я поеду. Для меня это разминка, – торопливо сверх меры воскликнул Феликс и, повернувшись к женщине, вдруг стал исступленно и страстно целовать ее обнаженное тело.
Потом, пожелав ему хорошо отдохнуть перед поездкой, Соколовская тщательно оделась в дорогой английский костюм, взяла японский зонтик и, помахав приветливо рукой, вышла за дверь. Феликс слышал, как она вызвала лифт, и как с легким шумом кабина ушла вниз. Он подождал еще несколько минут и рывком поднялся с постели. Приложился еще раз к бутылке с коньяком, постоял посреди комнаты и, наконец, решительно принялся раскрывать в пороге тайник. Оттуда он вытащил всю валюту, бриллианты и советские деньги. Подержав пачку сотенных бумажек в руке, он положил было их обратно, но потом все же очистил весь тайник. Замаскировал его, и, удовлетворенный, сделал затяжной глоток из бутылки. В гардеробе нашел тонкий большой батистовый платок, завернул туда все ценности и деньги, взял из шкатулки иголку с ниткой и аккуратно прочно зашил, сделав таким образом нечто вроде пояса…
