– Я отца очень любила. Он был добряк, однажды рассказала ему, что у нас в совхозе подохли два десятка телят, он даже расплакался. Наверно, война его не очерствила. А наоборот сделала более чувствительным к страданиям. Он никогда ни на кого не кричал. Я думаю, что он, наверно, и не умел кричать, но был волевым человеком, если за что взялся – не отступит. Вы вот называли имя Макса Саблина, но отец его не знал. У него были дневники, шесть больших тетрадей, он написал их сразу же после войны, как пришел, год писал. Там все есть, все люди, с которыми он встречался: и плохие, и хорошие, а Саблина нет.
– Тогда должен быть Карел Вондрачек.
– О-о-о! Этому посвящено столько восхищения!
– Так это один и тот же человек. В отряде никто не знал, что он русский и Саблин, все его знали как словака Карела Вондрачека.
Аня пошла в другую комнату и принесла пачку тетрадей.
– Этого вам на ночь хватит? – улыбнулась девушка.
– А что случилось с вашим отцом? Как он умер? Война дала себя знать?
– Наверно, война: сердце, упал на улице и умер. И смерть его наступила как раз тогда, когда приехал его товарищ по борьбе в Чехословакии.
– Это очень интересно! – приготовился Шмелев слушать.
– Как-то весной, два года назад к нам пришел человек, такой представительный, седовласый и спрашивает: «Можно Евгения Петровича?» Я говорю, его нет, он должен вот-вот с завода прийти. Он обрадовался, что папа жив. Мне, говорит, нетерпится, я пойду его встречу. Он по какой дороге ходит? Я объяснила: сразу за дом, через пустырь. Он ушел, а минут через двадцать прибегает, слезы на глазах, заикается. Папе, говорит плохо, на пустыре упал. Мы прибежали, а он уже мертвый, кровь изо рта. Принесли домой, участковый врач молоденькая, но сразу сообразила: кровоизлияние у него. Да и Андрей Николаевич сказал, что когда он его встретил, то папа очень разволновался. Врач хотела его в морг на вскрытие, но Андрей Николаевич возмутился, да и мама была против. Все и так было ясно. Похороны организовал Андрей Николаевич, речь произнес на могиле о папиных партизанских заслугах. Многие ведь и не знали об этом. А вечером, когда окончились поминки, он спросил маму: «Ничего Евгений Петрович не рассказывал о своей партизанской жизни, о товарищах? Я, – говорит, – хочу книгу об этом написать». Мама, конечно, сказала, что у папы были дневники. Он очень хотел их почитать. Но в меня словно бес вселился, не захотелось давать папины тетради. Я и сказала, что их уже нету, выбросили давно. Вот и на вас я так, когда вы сказали, что пишете.
– А почему вы не дали ему дневники? Андрей Николаевич – это, по-моему, Андрусяк. Они действительно вместе воевали. Он в Одессе живет.
– Смеяться будете! – Аня улыбнулась и склонила голову. – Черкес его невзлюбил. Прямо сразу с первой минуты готов был на него наброситься. Мы и собаку у соседей держали, так он и оттуда рвался, когда Андрей Николаевич во двор выходил. Наверно, он очень плохой человек, но мы об этом не знали, а Черкес знал. Хотя он так много для нас сделал, так нам помог! Он и похороны организовал за свой счет, запретил нам тратить деньги. «В память о боевом братстве!» – так он сказал. Стыдно, что я так поступила, не надо было вмешивать собаку в наши человечьи дела.
– У вас есть адрес Андрея Николаевича?
– Да, он оставил, только какая-то несуразица вышла. Соседский парнишка сделал несколько фотографий папы и людей на похоронах. Я послала Андрею Николаевичу в Тамбов, не в Одессу, они вернулись, адресат не проживает. Наверно куда-нибудь переехал, а может я адрес неправильно записала, – она полезла в стол и достала конверт, вытащила оттуда две фотографии.
Шмелев стал рассматривать любительские снимки.
– А где здесь Андрей Николаевич?
– На этой он речь произносит, но как раз повернулся в сторону. А на второй… и тут лица не видно, чья-то голова закрыла. На других фотографиях его совсем нет.
Виктор перевернул конверт, посмотрел адрес и прочитал вслух фамилию: Берсеньев. Жаль, если адрес неправильный, придется искать. Я ведь их всех должен найти. Это были замечательные люди. Аня, я верну вам дневники отца, как только их перепечатаю.
– Вы их можете оставить себе, они нам не нужны, да и Черкес не возражает, – засмеялась Аня. – И фото возьмите.
…В Киеве Шмелева ждало разочарование: Иван Кудряшов уже полгода как покинул этот бренный мир, но наибольшую досаду вызвал тот факт, что Кудряшов не по своей воле это сделал: в пивной, где он находился, кто-то затеял драку и Кудряшова в этой суматохе и свалке ударили ножом прямо в сердце. Умер он сразу, убийца не был найден. Семьи у Кудряшова не было, жена уже умерла, оставалась дочь, и Шмелев, после затраченных усилий в течение нескольких дней, вынужден был отказаться от ее поисков, подсознательно понимая, что встреча с ней, вероятно, ничего нового не добавит ему, как он мысленно выразился: «Дневников не даст».
