– Могу подождать, – предложил пожилой водитель. – У меня тут сестра была. Паскудная болезнь, домой никто не приходит, все на тот свет. Так и подожду? Плату брать не буду. На што мне копейки с несчастных! – расщедрился и расчувствовался он, словно брал за проезд с самого Андрусяка.
– Я не знаю, когда освобожусь. Может, он уже и умер.
В палату Виктор вошел в сопровождении врача, довольно равнодушного молодого человека, видно, уже привыкшего, что в этом отделении хорошего ничего не бывает. Андрусяк лежал один в небольшой палате, хотя стояла и вторая кровать.
«Проявили чувство сострадания, отдельную палату дали. Все-таки участник войны», – подумал Шмелев, не подозревая, что на этой кровати ночью уже умер человек. Он стал приглядываться к лицу изможденного больного. Заросшее седой щетиной, оно производило тягостное впечатление. Он лежал на спине с закрытыми глазами, ни единым движением не выдавая, что еще жив.
– Я пойду, – сказал тихо врач. – Вы можете тут о чем угодно говорить и сколько угодно присутствовать.
Они остались вдвоем: молодой, здоровый, сильный, с огромным запасом жизненных сил и лет и старый, изможденный болезнью, раздавленный близкой смертью, уже отживший свой не богатый годами век, храбрый бесстрашный воин, партизан, защищавший Родину в далекой Словакии.
Шмелев подошел близко к кровати и уловил едва заметное дыхание. Андрусяк был жив.
– Андрей Николаевич! Здравствуйте! Вы что же это делаете? На улице прекрасная погода, а вы улеглись в кровать! – как можно бодрее воскликнул Виктор.
Веки больного дрогнули, открылись, и на Шмелева поглядели бесцветные, но осмысленные глаза. Виктору даже показалось, что он усмехнулся, такая на миг появилась гримаса.
– Я пишу о Словацком Сопротивлении, об участии в нем советских воинов. Только что вернулся из Чехословакии. Там мне рассказали о ваших подвигах, – заторопился журналист.
Андрусяк, не мигая, смотрел на Шмелева, и молчал.
– Если вам трудно со мной разговаривать, то я могу прийти в другой раз. – схитрил он. – Когда поправитесь…
– Садись! Не надо ждать другого раза. Его не будет, – с трудом выдавливая из себя раздельно слова, возразил Андрусяк.
– Я нашел всех ваших друзей, с которыми вы воевали. Евгения Петровича Антонова, летчик был, помните? Жаль, что не смог его застать: он два года назад умер, сердце подвело. Ивана Алексеевича Кудряшова в Киеве тоже не застал, полгода назад он умер, нелепая смерть: подрались хулиганы и ударили Ивана Алексеевича ножом прямо в сердце, – с печалью в голосе сообщил Шмелев и осекся – хватит о смертях.
Андрусяк молчал, но Виктор видел по его глазам, что он все понимает и осмысливает.
– Как же так Ваня сплоховал? Он же, как собака, чуял нож на расстоянии. Он всегда знал, вооружен человек, которого мы встречали, или нет. У него было чутье, как же он позволил себя зарезать? – тихо и медленно произносил слова Андрусяк, сожалея не о том, что убили Кудряшова, а что он не смог разгадать этот удар ножа.
– Хочу вас порадовать. Я нашел того, кого вы считали погибшим. Я нашел Макса Саблина. Он жив! Совсем недавно я его видел!
Глаза Андрусяка вдруг расширились и Виктору показалось, что эта новость так его потрясла и обрадовала.
– Ошибся ты, парень! – четко и раздельно произнес он. – Я с ним был и в другом концлагере. После побега из тюрьмы нас обложили горно-егерьские батальоны, это были немцы. Мы с Карелом Вондрачеком прикрывали отход бригады в горы. Под таким именем сражался Макс Саблин. Я узнал его настоящее имя лишь в лагере. Тогда у нас кончились патроны и гранаты, нас и взяли, мы сдались. Макс считал, что от живых нас еще будет польза, а от мертвых – никакой. Набили нас в теплушку до отказа, ехали почти стоп. Через два дня оказались в Австрии и там строили какое-то подземное сооружение. На ночь пригоняли в лагерь, спали в бараках. – Андрусяк замолчал и закрыл глаза, видимо, такая длинная речь утомила его. Шмелев не торопил, то, что он сообщил ему, было крайне важно. Но Андрусяк не знает все же главного, что Саблин выжил. Эта история хранится на магнитофонной пленке. То, что он совершил – просто выдающийся человеческий подвиг…
В ту ночь самолеты дважды пролетали вблизи лагеря, и военнопленные, а там были исключительно русские, молили Бога, чтобы они начали бомбить бараки. Это была надежда на спасение, другого выхода не видели. Пленные были обречены, иллюзий никаких никто не строил. Закончатся работы и всех уничтожат. Идея пришла Саблину, когда они перетаскивали движок, освещающий штольню. Бутылку он нашел среди камней и, рискуя быть застреленным на месте, налил в нее горючего. Полосатую куртку он снял с умершего пленного и носил ее на себе, скрывая от охраны. За такое нарушение лагерного режима его могли сразу расстрелять, но Саблин знал, на что шел.
