– Не, икон не держит. Намедни я ему говорю: «Роман, давай я тебе Божью матерь принесу, все уютнее будет». А он смеется и говорит мне: «Бога нет, а дело его живет! Так ты, Макаровна, и продолжай это дело, а уж меня не трогай». А тут как-то гляжу, сундучок заморский притащил. Медные оковки, ручки, крепенький сундучок. Говорит, цены ему нет, считался пропавшим. Вчерась зашла, а какой-то басурман, все не по-нашему лопотал, унес этот сундучок. Роман-то был доволен, видать, выгодно сбагрил вещицу. «Радости у них будет, радости!» – все твердил. Бумагу, что басурман дал, в шкафчик упрятал.
Во двор въехало такси, развернулось и остановилось. Из машины вышел Рябов и быстро пошел в подъезд. Машина осталась ждать.
– Ну пошел я, бабуся. Отдохнул немного. – Маркуша медленно через сквер побрел к такси. За рулем сидел молодой паренек.
– Привет, шеф! Свободен?
– Нет, жду.
– А, Романа Алексеевича! Куда собрались? Опять в театр? Знатный дядька! Морж!
– В ресторан «Советский» поедем. Свадьба там у него. Женится мужик.
– А! Ну, будь здоров!
В ресторане в отдельной кабине уютно устроились Альпер и Руберт. Перед ними – накрытый стол: вина, закуски.
– Я уважаю людей, мыслящих категориями материального, – произнес по-немецки Руберт. – Но Россия – не то место, где возможны крупные материальные накопления.
– Отчего же? Вы просто плохо знаете нашу действительность, – ответил на немецком Альпер. – Материальное – это еще не габаритное и не масштабное. Никто не позволит у нас купить три дома, но никто не бросит в вас камнем, если в вашей квартире будет несколько картин лучших мастеров Ренессанса. На вас будут смотреть просто как на чудака, который имеет хобби, хотя это хобби может стоить миллион, миллион долларов. А три дома? Самое большее – стоили бы шестьдесят – восемьдесят тысяч рублей.
– Да-да, вы правы, господин Альпер! Нас и отличает от других людей то, что мы умеем тонко чувствовать прекрасное. Подлинное искусство не терпит, когда возле него трутся невежды с дубовыми лицами.
– Вы, немцы, рациональные люди, умеете сочетать приятное с полезным. Вы – бизнесмен и в то же время знаток живописи. Бизнес – это ваша жизнь, то, в чем мы нуждаемся с утра до вечера, а искусство – это ваш духовный мир. Он и есть главный во всем комплексе нашей жизни. Когда мне говорят, что слесарь завода железобетонных конструкций ходил по Эрмитажу и с волнением взирал на творения Рафаэля, мне хочется смеяться. Чувственные восприятия закладываются воспитанием. Какое может быть воспитание у слесаря, шофера, ассенизатора? Чушь! Этот слесарь и в музей-то ходит, чтобы о нем на работе говорили, что любит бывать в музеях, тонко чувствует искусство. Так надо характеризовать хозяина нашей страны. Он ведь насилует себя возле картин Рафаэля, мысленно отсчитывает минуты, сколько пробыл здесь, а сам думает, где же тут пивная поблизости. Я этих «интеллигентов от сохи» вижу насквозь. «От сохи» – это русская идиома, означает «выходец из народа».
– Вы абсолютно правы, господин Альпер! Искусство доступно не всем, предметы искусства доступны, а само искусство… оно требует воспитания веками.
– Да, кстати, как чувствует себя господин Гоффман? Он тогда, в Сочи, все жаловался на свой ишиас. Мы расстались так неожиданно. Я должен был срочно вылететь в Москву.
– Ничего, с болезнью он разделается, только унеся ее в могилу, – засмеялся Руберт.
Альпер улыбнулся в ответ и налил в рюмки коньяку.
– Скажите, дорогой Генрих, могу я вас так называть?
– Конечно, конечно, что за церемонии?
– Не могли бы вы, мой дорогой Генрих, достать мне пару безделушек? Я хотел бы привезти для дочери ко дню рождения сувенир из России. Как это прекрасно звучит – «сувенир из России»!
– О, да! Звучит прекрасно! Прямо как «меха из России», «шуба из России», «скальп из России». Говорят, такие фразы встречались в письмах жен немецких солдат, в которых они просили «сувенир из России».
– Нельзя быть злопамятным вечность. Так не будет доверия.
– Двое моих братьев и бабушка умерли под пулями охотников за «сувенирами из России», – печально заметил Альпер.
– Я вам сочувствую. Все виновные в преисподней, а жертвы на небесах. Я никогда не одобрял концлагеря, я даже был не согласен с Гитлером в некоторых вопросах. Но я дисциплинированный немец, мне приказывали, и я шел. – Руберт поднял глаза к потолку, и легкая улыбка озарила его лицо. – Мы не только принесли концлагеря. Мы – сентиментальная нация, поэтому мир получил Баха, Вебера, Генделя, Бетховена, Шумана. Надо быть оптимистами, оглядываться назад опасно. Надо все забыть, что там осталось, что уже не вернется, и смотреть вперед. Теперь у нас и к евреям другое отношение, и нам нужно взаимопонимание. Мы ведь с вами понимаем друг друга?
– Несомненно! Язык искусства – самый ходовой сейчас, самый доступный. – Альпер достал из «дипломата» перевязанную шнурком папку и протянул Руберту. – Спрячьте, это рукопись, любыми путями провезите через границу. В ней надежда не только автора повести, но и его друзей.
Руберт согласно кивнул головой и торопливо спрятал папку в свой кейс.
